Рэй Брэдбери
БЕТОНОМЕШАЛКА

© Перевод: Н. Галь

Оригинальный текст взят www.lit.ru 

Под открытым окном, будто осенняя трава на ветру, зашуршали старушечьи голоса: 
- Эттил - трус! Эттил - изменник! Славные сыны Марса готовы завоевать Землю, а Эттил отсиживается дома! 
- Болтайте, болтайте, старые ведьмы! - крикнул он. 
Голоса стали чуть слышными, словно шепот воды в длинных каналах под небом Марса. 
- Эттил опозорил своего сына, каково мальчику знать, что его отец - трус! - шушукались сморщенные старые ведьмы с хитрыми глазами. - О стыд, о бесчестье! 
В дальнем углу комнаты плакала жена. Будто холодный нескончаемый дождь стучал по черепичной кровле. 
- Ох, Эттил, как ты можешь? 
Эттил отложил металлическую книгу в золотом проволочном переплете, которая все утро ему напевала, что он пожелает. 
- Я ведь уже пытался объяснить, - сказал он. - Вторжение на Землю - глупейшая затея. Она нас погубит. 
За окном - гром и треск, рев меди, грохот барабанов, крики, мерный топот ног, шелест знамен, песни. По камню мостовых, вскинув на плечо огнеструйное оружие, маршировали солдаты. Следом бежали дети. Старухи размахивали грязными флажками. 
- Я останусь на Марсе и буду читать книгу, - сказал Эттил. 
Громкий стук. Тилла отворила дверь. В комнату ворвался Эттилов тесть. 
- Что я слышу? Мой зять - предатель?! 
- Да, отец. 
- Ты не вступаешь в марсианскую армию? 
- Нет, отец. 
- О чтоб тебя! - Старик побагровел. - Опозоришься навеки. Тебя расстреляют. 
- Так стреляйте, - и покончим с этим. 
- Слыханное ли дело, марсианину - да не вторгнуться на Землю! Где это слыхано? 
- Неслыханное дело, согласен. Небывалый случай. 
- Неслыханно, - зашипели ведьмы под окном. 
- Хоть бы ты его вразумил, отец! - сказала Тилла. 
- Как же, вразумишь навозную кучу! - воскликнул отец, гневно сверкая глазами, и подступил к Эттилу. - День на славу, оркестры играют, женщины плачут, детишки радуются, все как нельзя лучше, шагают доблестные воины, а ты сидишь тут... О стыд! 
- О стыд! - всхлипнули голоса в кустах поодаль. 
- Вон из моего дома! - вспылил Эттил. - Надоела мне эта дурацкая болтовня! Убирайся ты со своими медалями и барабанами! 
Он подтолкнул тестя к выходу, жена взвизгнула, но тут дверь распахнулась на пороге - военный патруль. 
- Эттил Врай? - рявкнул голос. 
- Да. 
- Вы арестованы! 
- Прощай, дорогая жена! Иду воевать заодно с этими дураками! - закричал Эттил, когда люди в бронзовых кольчугах поволокли его на улицу. 
- Прощай, прощай, - скрываясь вдали, эхом отозвались ведьмы. 

Тюремная камера была чистая и опрятная. Без книги Эттилу стало не по себе. Он вцепился обеими руками в решетку и смотрел, как за окном уносятся в ночное небо ракеты. Холодно светили несчетные звезды, каждый раз, как среди них вспыхивала ракета, они будто кидались врассыпную. 
- Дураки, - шептал Эттил. - Ах, дураки! 
Дверь камеры распахнулась. Вошел человек, вкатил подобие тележки, навалом груженной книгами. Позади выросла фигура Военного наставника. 
- Эттил Врай, отвечайте, почему у вас в доме хранились запрещенные земные книги. 
Все эти "Удивительные истории", "Научные рассказы", "Фантастические повести". Объясните. 
И он стиснул руку Эттила повыше кисти. Эттил вырвал руку. 
- Если вы намерены меня расстрелять, стреляйте. 
Именно из-за этой литературы я и не желаю воевать с Землей. Из-за этих книг ваше вторжение обречено. 
- Как так? - Наставник хмуро покосился на пожелтевшие от времени журналы. 
- Возьмите книжку, - сказал Эттил. - Любую, на выбор. С тысяча девятьсот двадцать девятого - тридцатого и до тысяча девятьсот пятидесятого года по земному календарю в девяти рассказах из десяти речь шла о том, как марсиане вторглись на Землю. 
- Ага!.. - Военный наставник улыбнулся и кивнул. 
- ...а потом потерпели крах, - докончил Эттил. 
- Да это измена! Держать у себя такие книги! 
- Называйте, как хотите. Но дайте мне сделать кое какие выводы. Каждое вторжение неизменно кончалось пшиком по милости какого-нибудь молодого человека по имени Мик, Рик, Джик или Беннон; как правило, он худощавый и стройный, родом ирландец, действует в одиночку и одолевает марсиан. 
- И вы смеете в это верить! 
- Что земляне и правда на это способны, не верю. Но поймите. Наставник, у них за плечами традиция поколение за поколением в детстве зачитывалось подобными выдумками. Они просто напичканы книжками о безуспешных нашествиях. У нас, марсиан, таких книг нет и не было, верно? 
- Ну-у... 
- Не было. 
- Пожалуй, что и так. 
- Безусловно, так, сами знаете. Мы никогда не сочиняли таких фантастических выдумок. И вот теперь мы поднялись, мы идем в бой - и погибнем. 
- Странная логика. При чем тут старые журналы? 
- Боевой дух. В этом вся соль. Земляне знают, что они не могут не победить. Это знание у них в крови. Они не могут не победить. Они отразят любое вторжение, как бы великолепно его ни организовать. Книжки, которых они начитались в юности, придают им неколебимую веру в себя, где нам с ними равняться! Мы, марсиане, не так уж уверены в себе; мы знаем, что можем потерпеть неудачу. Как мы ни бьем в барабаны, как ни трубим в трубы, а дух наш слаб. 
- Это измена! Я не желаю слушать! - закричал Военный наставник. - Через десять минут все эти книжонки сожгут, и тебя тоже. Можешь выбирать, Эттил Врай. Либо ты вступишь в Военный легион, либо сгоришь. 
- Выбирать из двух смертей? Что ж, лучше сгореть. 
- Эй, люди! 
Эттила вытолкали во двор. И он увидел, как были преданы огню книги, которые он так любовно собирал. Посреди двора зияла яма в пять футов глубиной, в яму налито горючее. Его подожгли, с ревом взметнулось пламя. Через минуту Эттила втолкнут в яму. 
А в конце двора, в тени, одиноким мрачным изваянием застыл его сын, большие желтые глаза полны горечи и страха. Мальчик не протянул руку, не вымолвил ни слова, только смотрел на отца, точно умирающий зверек, бессловесный зверек, что молит о пощаде. 
Эттил поглядел на яростное пламя. Грубые руки схватили его, сорвали с него одежду и подтащили к огненной черте, за чертой - смерть. И только тут Эттил проглотил ком, застрявший в горле, и крикнул: 
- Стойте! 
Лицо Наставника - в рыжих пляшущих отсветах, в дрожащем жарком мареве - придвинулось ближе. 
- Чего тебе? 
- Я вступаю в Военный легион, - сказал Эттил. 
- Хорошо! Отпустите его! 
Грубые руки разжались. 
Эттил обернулся - сын стоял в дальнем конце двора и ждал. Не улыбался, просто ждал. В небо взметнулась яркая бронзовая ракета - и звезды померкли... 

- А теперь пожелаем доблестным воинам счастливого пути, - сказал Наставник. 
Загремел оркестр, ветер ласково брызнул слезами дождя на потных, распаренных солдат. Запрыгали ребятишки. Среди пестрой толчеи Эттил увидел жену, она плакала от гордости, рядом, молчаливый и торжественный, стоял сын. 
Строевым шагом смеющиеся отважные воины вошли в межпланетный корабль. Легли в сетки, пристегнулись. По всему кораблю в сетках расположились солдаты. Все что- то лениво жевали и ждали. Захлопнулась тяжелая крышка люка. Где-то в клапане засвистел воздух. 
- Вперед, к Земле и гибели, - прошептал Эттил. 
- Что? - переспросил кто-то. 
- Вперед, к славной победе, - скорчив подобающую мину, сказал Эттил. 
Ракета рванулась в небо. 
"Бездна, - думал Эттил. - Вот мы летим в медном котле через бездны мрака и алые сполохи. Мы летим - наша прославленная ракета запылает в небе над землянами, и сердца их исполнятся страхом. Ну, а самому тебе каково сейчас, когда ты далек, так страшно далек от дома, от жены, от сына?" 
Он пытался понять, почему его бьет дрожь. Словно все внутренности все самое сокровенное, самое важное в твоем существе, без чего нельзя жить, - все накрепко привязал к родному Марсу, а сам прыгнул прочь на миллионы миль. Сердце все еще на Марсе, там оно бьется и пылает. Мозг все еще на Марсе, там он мыслит, трепещет, как брошенный факел. И желудок еще там, на Марсе, сонно переваривает последний обед. И легкие еще там, в прохладном, голубом, хмельном воздухе Марса - мягкие, подвижные мехи, что жаждут освобождения. Вот часть тебя, которой так нужен покой. 
Ибо теперь ты лишь автомат без винтов и гаек, ты труп, те, у кого над тобою власть, вскрыли тебя и выпотрошили, и все, что было в тебе стоящего, бросили на дно пересохших морей, раскидали по сумрачным холмам. И вот ты - опустошенный, угасший, охладелый, у тебя остались только руки, чтоб нести смерть землянам. Руки - вот и все, что от тебя осталось, подумал он холодно и отрешенно. 
Лежишь в сетке, в огромной паутине. Не один, вас много, но другие целы и невредимы, тело и душа у них - одно. А все, что от тебя осталось живого, бродит там, позади, под вечерним ветерком среди пустынных морей. Здесь же, в ракете, только холодный ком глины, в котором уже нет жизни. 
- Штурмовые посты, штурмовые посты, к штурму! 
- Готов! Готов! Готов! 
- Подъем! 
- Встать из сеток! Живо! 
Эттил повиновался команде. Где-то отдельно, впереди него, двигались его онемевшие руки. 
Как быстро все это получилось, думал он. Только год назад на Марс прилетела ракета с Земли. Наши ученые - ведь они наделены потрясающим телепатическим даром - в точности ее скопировали; наши рабочие на своих потрясающих заводах соорудили сотни таких же ракет. С тех пор больше ни один земной корабль не достиг Марса, и однако мы в совершенстве овладели языком людей Земли, мы знаем их культуру, ход их мыслей. И мы дорого заплатим за столь блистательные успехи... 
- Орудия к бою! 
- Есть! 
- Прицел! 
- Дистанция в милях? 
- Десять тысяч! 
- Штурм! 
Гудящая тишина. Тишина скрытого в ракете улья. Гудят и жужжат крохотные катушки, бесчисленные приборы, рычаги, вертящиеся колеса. И молча ждут люди. В молчании застыли тела, только пот проступает под мышками, на лбу, под остановившимися выцветшими глазами. 
- Внимание! Приготовиться! 
Изо всех сил держится Эттил - только бы не потерять рассудок! - и ждет, ждет... 
Тишина, тишина, тишина. Ожидание. 
Т-и-и-и-и-! 
- Что это? 
- Радио с Земли! 
- Дайте настройку! 
- Они пробуют с нами связаться, они нас вызывают. Дайте настройку! 
И-и-иии! 
- Вот они! Слушайте! 
- Вызываем марсианские военные ракеты! 
Тишина затаила дыхание, гуденье улья смолкло и отступило, и в ракете над застывшими в ожидании солдатами раздался резкий, отрывистый чужой голос: 
- Говорит Земля! Говорит Уильям Соммерс, президент Объединения американских промышленников! 
Эттил стиснул рукоятку боевого аппарата, весь подался вперед, зажмурился. 
- Добро пожаловать на Землю! 
- Что? - закричали в ракете. - Что он сказал? 
- Да, да, добро пожаловать на Землю. 
- Это обман! 
Эттил вздрогнул, открыл глаза и ошалело уставился в потолок, откуда исходил невидимый голос. 
- Добро пожаловать! Зеленая Земля, планета цивилизации и промышленности, приветствует вас! - радушно вещал голос. - Мы вас ждем с распростертыми объятиями, да обратится грозное нашествие в дружественный союз на вечные времена. 
- Обман! 
- Тс-с, слушайте! 
- Много лет назад мы, жители Земли, отказались от войн и уничтожили наши атомные бомбы. И теперь мы не готовы воевать, нам остается лишь приветствовать вас. Наша планета к вашим услугам. Мы просим только о милосердии, наши добрые и милостивые завоеватели. 
- Этого не может быть! - прошептал кто-то. 
- Уж конечно, это обман! 
- Итак, добро пожаловать! - закончил представитель Земли мистер Уильям Соммерс. - Опускайтесь, где вам угодно. Земля к вашим услугам, все мы - братья! 
Эттил засмеялся. На него оглянулись, уставились в недоумении. 
- Он сошел с ума! 
А Эттил все смеялся, пока его не стукнули. 

Маленький толстенький человечек посреди раскаленного ракетодрома в Гринтауне, штат Калифорния, выхватил белоснежный платок и отер взмокший лоб. Потом со свежесколоченной дощатой трибуны подслеповато прищурился на пятидесятитысячную толпу, которую сдерживала плотная цепь полицейских. Все взгляды были устремлены в небо. 
- Вот они! 
Толпа ахнула. 
- Нет, это просто чайки! 
Ропот разочарования. 
- Я начинаю думать, что напрасно мы не объявили им войну, - прошептал толстяк мэр. - Тогда можно было бы разойтись по домам. 
- Ш-ш! - остановила его жена. 
- Вот они! - загудела толпа. 
Из солнечных лучей возникли марсианские ракеты. 
- Все готовы? - мэр беспокойно огляделся. 
- Да, сэр, - сказала мисс Калифорния 1965 года. 
- Да, - сказала и мисс Америка 1940 года (она примчалась сюда в последнюю минуту, чтобы заменить мисс Америку 1966-го-та, как на грех, слегла). 
- Ясно, готовы, сэр! - подхватил мистер Крупнейший грейпфрут из долины Сан-Фернандо за 1956 год. 
- Оркестр готов? 
Оркестранты вскинули трубы, точно ружья на изготовку. 
- Так точно! 
Ракеты приземлились. 
- Давайте! 
Оркестр грянул марш "Я иду к тебе, Калифорния" и сыграл его десять раз подряд. 
С двенадцати до часу дня мэр говорил речь, простирая руки к безмолвным, недоверчивым ракетам. 
В час пятнадцать герметические люки ракет открылись. 
Оркестр трижды сыграл "О штат золотой!". 
Эттил и еще полсотни марсиан с оружием наготове спрыгнули наземь. 
Мэр выбежал вперед, в руках у него были ключи от Земли. 
Оркестр заиграл "Приходит в город Санта-Клаус", и певческая капелла, нарочно для этого случая доставленная с Лонг Бич, запела на этот мотив новые слова о том, как "приходят в город марсиане". 
Видя, что все вокруг безоружны, марсиане поуспокоились, но огнестрелы не убирали. 
С часу тридцати до двух пятнадцати мэр повторял свою речь специально для марсиан. 
В два тридцать мисс Америка 1940 вызвалась перецеловать всех марсиан, если только они станут в ряд. 
В два часа тридцать минут и десять секунд оркестр заиграл "Здравствуйте, здравствуйте, как поживаете", чтобы замять неловкость, возникшую по вине мисс Америки. 
В два тридцать пять мистер Крупнейший грейпфрут преподнес в дар марсианам двухтонный грузовик с плодами своих садов. 
В два тридцать семь мэр роздал всем марсианам бесплатные билеты в театры "Элита" и "Маджестик", при этом он произнес речь, которая длилась до начала четвертого. 
Заиграл оркестр, и пятьдесят тысяч человек запели "Все они славные парни". 
В четыре часа торжество закончилось. 
Эттил уселся в тени ракеты, с ним были двое его товарищей. 
- Так вот она. Земля! 
- А я считаю, всю эту дрянь надо перебить, - заявил один марсианин. - Не верю я землянам. Что-то они замышляют. Ну, с чего они так уж нам радуются? - Он поднял картонную коробку, в ней что-то шуршало. - Что это они мне сунули? Говорят, образчик. - Он прочел надпись на этикетке: - "БЛЕСК. Новейшая Мыльная Стружка". 
Вокруг сновала толпа, земляне и марсиане вперемешку, точно на карнавале. Стоял немолчный говор, радушные хозяева пробовали на ощупь обшивку ракет, засыпали гостей вопросами. 
Эттил словно окоченел. Его пуще прежнего била дрожь. 
- Неужели вы не чувствуете? - шепнул он. - Тут таится что-то недоброе, противоестественное. Нам не миновать беды. Все это неспроста. Какое-то ужасное вероломство. Я знаю, они готовят нам худое. 
- А я говорю, их надо перебить всех до единого! 
- Как же убивать тех, кто называет себя другом и приятелем? - спросил второй марсианин. 
Эттил покачал головой 
- Они не притворяются. И все-таки у меня такое чувство, будто нас бросили в чан с кислотой и мы растворяемся, превращаемся в ничто. Мне страшно. - Он нацелил мозг на толпу, силясь нащупать ее настроение. - Да, они и вправду к нам расположены, у них это называется "на дружеской ноге". Это огромное сборище самых обыкновенных людей, они равно благосклонны, что к собакам и кошкам, что к марсианам. И все же... все же... 
Оркестр сыграл "Выкатим бочонок". Компания "Пиво Хейгенбека" (город Фресно, штат Калифорния) угощала всех даровым пивом. 
Марсиан начало тошнить. 
Их неудержимо рвало. Даровое угощение фонтанами извергалось обратно. 
Давясь и отплевываясь, Эттил сидел в тени платана. 
- Это заговор... гнусный заговор... - стонал он и судорожно хватался за живот. 
- Что вы такое съели? - над ним стоял Военный наставник. 
- Что-то непонятное, - простонал Эттил. - У них это называется кукурузные хлопья. 
- А еще? 
- Еще какой-то ломоть мяса с булкой, и пил какую-то желтую жидкость из бочки со льдом, и ел какую-то рыбу, и штуку, которую они называют пирожное, - вздохнул Эттил, веки его вздрагивали. 
Со всех сторон раздавались стоны завоевателей-марсиан. 
- Перебить подлых предателей! - слабым голосом выкрикнул кто-то. 
- Спокойнее, - остановил Наставник - Это просто гостеприимство. Они переусердствовали. Вставайте, воины. Идем в город. Надо разместить повсюду небольшие гарнизоны, так будет вернее. Остальные ракеты приземляются в других городах. Пора браться за дело. 
Солдаты кое-как поднялись на ноги и растерянно хлопали глазами. 
- Вперед шагом... марш! 
Раз, два, три, четыре! Раз, два, три, четыре! 

Городок, весь белый, дремал, окутанный мерцающим зноем. Все раскалилось - столбы, бетон, металл, полотняные навесы, крыши, толь - все дышало жаром. 
Мерный шаг марсиан гулко отдавался на улицах. 
- Осторожней! - вполголоса предупредил Наставник. 
Они проходили мимо салона красоты. 
Внутри украдкой хихикнули. 
- Смотрите! 
Из окна выглянула медно-рыжая голова и тотчас скрылась, будто кукла в театре марионеток. Блеснул в замочной скважине голубой глаз. 
- Заговор, - шептал Эттил. - Так и знайте, это заговор! 
В жарком воздухе тянуло духами из вентиляторов, что бешено кружились в пещерах, где под электрическими колпаками, точно какие-то морские дива, сидели женщины - волосы их закручивались неистовыми вихрями или вздымались, будто горные вершины; глаза то пронизывали, то стекленели, смотрели и тупо и хитро; накрашенные рты алели как неоновые трубки. Крутились вентиляторы, запах духов истекал в неподвижный знойный воздух, вползал в зеленые кроны деревьев, исподтишка окутывал изумленных марсиан. 
Нервы Эттила не выдержали. 
- Ради всего святого! - вдруг закричал он. - Скорее по ракетам - и домой! Эти ужасные твари нас погубят! Вы на них только посмотрите! Видите, видите? Эти женщины в стылых пещерах, в искусственных скалах - злобные подводные чудища! 
- Молчать! 
Только посмотрите на них, думал Эттил. Ноги как колонны, и платья над ними шевелятся, будто холодные зеленые жабры. 
Он снова закричал. 
- Эй, кто-нибудь, заткните ему глотку! 
- Они накинутся на нас, забросают коробками шоколада и модными журналами, их жирно намазанные, ярко-красные рты оглушат нас визгом! Они затопят нас потоками пошлости, все наши чувства притупятся и заглохнут. Смотрите, их терзают непонятные электрические машины, а они что-то жужжат, и напевают, и бормочут! Неужели вы осмелитесь войти к ним в пещеры? 
- А почему бы и нет? - раздались голоса. 
- Да они изжарят вас, потравят, как кислотой, вы сами себя не узнаете! Вас раздавят, сотрут в порошок, каждый обратится в мужа - и только, в существо, которое работает и приносит домой деньги, чтоб они могли тут сидеть и пожирать свой мерзкий шоколад. Неужели вы надеетесь их обуздать? 
- Конечно, черт побери! 
Издалека долетел голос - высокий, пронзительный женский голос: 
- Поглядите на того, посередке - правда, красавчик? 
- А марсиане в общем-то ничего. Право слово, мужчины как мужчины, - томно протянул другой голос. 
- Эй вы! Ау! Марсиане! Э-эй! 
Эттил с воплем кинулся бежать... 

Он сидел в парке, его трясло. Он перебирал в памяти все, что видел. Поднимал глаза к темному ночному небу - как далеко он от дома, как одинок и заброшен! Даже и сейчас, сидя в тишине под деревьями, он издали видел: марсианские воины ходят по улицам с земными женщинами, скрываются в маленьких храмах развлечений, - там, в призрачном полумраке, они следят за белыми видениями, скользящими по серым экранам, и прислушиваются к странным и страшным звукам, а рядом сидят маленькие женщины в кудряшках и жуют вязкие комки резины, а под ногами валяются еще комки, уже окаменевшие, и на них навеки остались отпечатки острых женских зубов. Пещера ветров - кинематограф. 
- Привет! 
Он в ужасе вскинул голову. 
Рядом на скамью опустилась женщина, она лениво жевала резинку. 
- Не убегай, - сказала она. - Я не кусаюсь. 
- Ох! - вырвалось у Эттила. 
- Сходим в кино? - предложила женщина. 
- Нет. 
- Да ну, пойдем, - сказала она. - Все пошли. 
- Нет, - повторил Эттил. - Разве вам тут, на Земле, больше нечего делать? 
- А чего тебе еще? - она подозрительно его оглядела, голубые глаза округлились. - Что же мне, по-твоему, сидеть дома носом в книжку? Ха-ха! Выдумает тоже! 
Эттил изумленно смотрел на нее, спросил не сразу: 
- А все-таки чем вы еще занимаетесь? 
- Катаемся в автомобилях. У тебя автомобиль есть? Непременно заведи себе новый большой "подлер-шесть" с откидным верхом. Шикарная машина! Уж будь уверен, у кого есть "подлер-шесть", тот любую девчонку подцепит! - и она подмигнула Эттилу. - У тебя-то денег куча, раз ты с Марса, это уж точно. Была бы охота, можешь завести себе "подлер-шесть" - и кати, куда вздумается, это уж точно. 
- Куда, в кино? 
- А чем плохо? 
- Нет-нет, ничего... 
- Да вы что, мистер? Рассуждаете прямо как коммунист! - сказала женщина. - Нет, сэр, такие разговорчики никто терпеть не станет, черт возьми. Наше общество очень даже мило устроено. Мы люди покладистые, позволили марсианам нас завоевать, даже пальцем не шевельнули - верно? 
- Вот этого я никак не пойму. Почему вы нас так приняли? 
- По доброте душевной, мистер, вот почему! Так и запомни, по доброте душевной! 
И она пошла искать себе другого кавалера. 
Эттил собрался с духом - надо написать жене; разложил бумагу на коленях и старательно вывел: "Дорогая Тилла!... Но тут его снова прервали. - Чуть не под носом застучали в бубен, пришлось поднять голову - перед ним стояла тщедушная старушонка с детски круглым, но увядшим и сморщенным личиком. 
- Брат мой! - закричала она, глядя на Эттила горящими глазами. - Обрел ли ты спасение? 
Эттил вскочил, уронил перо. 
- Что? Опасность? 
- Ужасная опасность! - завопила старуха, затрясла бубном и возвела очи горе. - Ты нуждаешься в спасении, брат мой, ты на краю гибели! 
- Кажется, вы правы, - дрожа согласился Эттил. 
- Мы уже многих нынче спасли. Я сама принесла спасение троим марсианам. Мило, не правда ли? - она широко улыбнулась. 
- Пожалуй, что так. 
Она впилась в Эттила пронзительным взглядом. Наклонилась к нему и таинственно зашептала: 
- Брат мой, был ли ты окрещен? 
- Не знаю, - ответил он тоже шепотом. 
- Не знаешь?! - крикнула она и высоко вскинула бубен. 
- Это вроде расстрела, да? - спросил Эттил. 
- Брат мой, ты погряз во зле и грехе, - сказала старушонка. - Не тебя осуждаю, ты вырос во мраке невежества. Я уж вижу, ваши марсианские школы ужасны, вас совсем не учат истине. Вас развращают ложью. Брат, если хочешь быть счастливым, дай совершить над тобой обряд крещения. 
- И тогда я буду счастлив даже здесь, в этом мире? - спросил Эттил. 
- Не требуй сразу многого, - возразила она. - Здесь довольствуйся малым, ибо есть другой, лучший мир, и там всех нас ждет награда. 
- Тот мир я знаю, - сказал Эттил. 
- Там покой, - продолжала она. 
- Да. 
- И тишина. 
- Да. 
- Там реки текут молоком и медом. 
- Да, пожалуй, - согласился Эттил. 
- И все смеются и ликуют. 
- Я это как сейчас вижу, - сказал Эттил. 
- Тот мир лучше нашего. 
- Куда лучше, - подтвердил он. - Да, Марс - великая планета. 
Старушонка так и вскинулась, чуть не ударила его бубном по лицу. 
- Вы что, мистер, насмехаетесь надо мной? 
- Да нет же! - Эттил смутился и растерялся. - Я думал, вы это про... 
- Уж, конечно, не про ваш мерзкий Марс! Вот таким, как вы, и суждено вечно кипеть в котле, вы покроетесь язвами, вам уготованы адские муки... 
- Да, признаться. Земля - место малоприятное. Вы очень верно ее описываете. 
- Опять вы надо мной насмехаетесь, мистер! - разъярилась старушонка. 
- Нет-нет, прошу прощения. Это я по невежеству. 
- Ладно, - сказала она. - Ты язычник, а язычники все невоспитанные. На, держи бумажку. Приходи завтра вечером по этому адресу и будешь окрещен и обретешь счастье. Мы громко распеваем, без устали шагаем, и если хочешь слышать всю нашу медь, все трубы и флейты и кларнеты, ты к нам придешь, придешь? 
- Постараюсь, - неуверенно сказал Эттил. 
И она зашагала прочь, колотя на ходу в бубен и распевая во все горло: "Счастье мое вечно со мной!" Ошеломленный Эттил снова взялся за письмо. "Дорогая Тилла! Подумай только, по своей naivete[1] я воображал, будто земляне встретят нас бомбами и пушками. Ничего подобного! Я жестоко ошибался. Тут нет никакого Рика, Мика, Джика, Беннона, никаких таких молодцов, которые в одиночку спасают всю планету. Вовсе нет. 
Тут только и есть что белобрысые розовые роботы с телами из резины; они вполне реальные и все-таки чуточку неправдоподобны, живые - и все-таки говорят и действуют как автоматы, и весь свой век проводят в пещерах. У них немыслимые, необъятные derrieres[2]. Глаза неподвижные, застывшие, ведь они только и делают, что смотрят кино. И никакой мускулатуры, развиты лишь мышцы челюстей, ведь они непрестанно жуют резинку. 
Таковы не отдельные люди, дорогая моя Тилла, такова вся земная цивилизация, и мы брошены в нее, как горсть семян в громадную бетономешалку. От нас ничего не останется. Нас сокрушит не их оружие, но их радушие. Нас погубит не ракета, но автомобиль..." 
Отчаянный вопль. Треск, грохот. И тишина. Эттил вскочил. За оградой парка на улице столкнулись две машины. В одной было полно марсиан, в другой - землян. Эттил вернулся к письму. 
"Милая, милая Тилла, вот тебе кое-какие цифры, если позволишь. Здесь, на американском континенте, каждый год погибают сорок пять тысяч человек - превращаются в кровавый студень в своих жестянках-автомобилях. Красный студень, а в нем белые кости, точно нечаянные мысли - смешные и страшные мысли замирают, застывают в желе. Автомобили сплющиваются в этакие аккуратненькие консервные банки, а внутри все перемешалось и все тихо. 
Везде на дорогах кровавое месиво, и на нем жужжат огромные навозные мухи. Внезапный толчок, остановка - и лица обращаются в карнавальные маски. Есть тут у них такой праздник - карнавал в день всех святых. Видимо, в этот день они поклоняются автомобилю или, во всяком случае, тому, что несет смерть. 
Выглянешь из окна, а там лежат двое, соединились в тесном объятии, еще минуту назад они не знали друг друга, а теперь оба мертвы. Я предчувствую, наша армия будет перемолота, отравлена, всякие колдуньи и жевательная резинка заманят воинов в капканы кинотеатров и погубят. Завтра же, пока не поздно, попытаюсь сбежать домой, на Марс. 
Тилла моя, где-то на Земле есть некий Человек, и у него Рычаг, довольно ему нажать на рычаг - и он спасет эту планету. Но человек этот сейчас не у дел. Заветный рычаг покрывается пылью. А сам он играет в карты. 
Женщины этой зловещей планеты утопили нас в потоках пошлой чувствительности и неуместного кокетства, они предаются отчаянному веселью, потому что скоро здешние парфюмеры переварят их в котле на мыло. Спокойной ночи, Тилла моя. Пожелай мне удачи, быть может, я погибну при попытке к бегству. Поцелуй за меня сына". 

Эттил Врай сложил письмо, немые слезы кипели в груди. Не забыть бы отправить письмо с почтовой ракетой. 
Он вышел из парка. Что остается делать? Бежать? Но как? Вернуться попозже вечером на стоянку, забраться одному в ракету и улететь? Возможно ли это? Он покачал головой. Ничего не поймешь, совсем запутался. 
Ясно одно, если остаться на Земле, тобой живо завладеют бесчисленные вещи, которые жужжат, фыркают, шипят, обдают дымом и зловонием. Пройдет полгода - и у тебя заведется огромная, хорошо прирученная язва, кровяное давление астрономических масштабов и совсем ослепнешь, и каждую ночь будут душить долгие, мучительные кошмары, и никак из них не вырвешься. Нет, ни за что! 
Мимо с бешеной скоростью несутся в своих механических гробах земляне - лица застывшие, взгляд дикий. Не сегодня-завтра они наверняка изобретут автомобиль, у которого будет шесть серебряных ручек! 
- Эй, вы! 
Взвыла сирена. У обочины остановилась огромная, точно катафалк, зловещая черная машина. Из нее высунулся человек. 
- Марсианин? 
- Да. 
- Вас-то мне и надо. Влезайте, да поживей! Вам крупно повезло. Влезайте! Свезу вас в отличное местечко, там и потолкуем. Ну же, не стойте столбом! 
Ошеломленный Эттил покорно открыл дверцу и сел в машину. 
Покатили. 

- Что будете пить, Э Вэ? Коктейль? Официант, два манхеттена! Спокойно, Э Вэ. Я угощаю. Я и наша студия. Нечего вам хвататься за кошелек. Рад познакомиться, Э Вэ. Меня зовут Эр Эр Ван Пленк. Может, слыхали про такого? Нет? Ну, все равно, руку, приятель. 
Он зачем-то помял Эттилу руку и сразу ее выпустил. Они сидели в темной пещере, играла музыка, плавно скользили официанты. Им принесли два бокала. Все произошло так внезапно. И вот Ван Пленк, скрестив руки на груди, разглядывает свою марсианскую находку. 
- Итак, Э Вэ, вы мне нужны. У меня есть идея - бл-а-городнейшая, лучше не придумаешь! Даже не знаю, как это меня осенило. Сижу сегодня дома, и вдруг - бац! - вот это, думаю, будет фильм! ВТОРЖЕНИЕ МАРСИАН НА ЗЕМЛЮ. А что для этого нужно? Нужен консультант. Ну, сел я в машину, отыскал вас - и вся недолга. Выпьем! За ваше здоровье и за наш успех. Хоп! 
- Но... - возразил было Эттил. 
- Знаю, знаю, ясно, не задаром. Чего-чего, а денег у нас прорва. И еще у меня при себе книжечка, а в ней золотые листочки, могу ссудить. 
- Мне не очень нравятся ваши земные растения и... 
- Э, да вы шутник. Так вот, слушайте, как мне мыслится сценарий. - В азарте он наклонился к Эттилу. - Сперва шикарные кадры: на Марсе разгораются страсти, огромное сборище, марсиане кричат, бьют в барабаны. В глубине - громадные серебряные города... 
- Но у нас на Марсе города совсем не такие... 
- Тут нужно красочное зрелище, сынок. Красочное. Папаше Эр Эру лучше знать. Словом, все марсиане пляшут вокруг костра. 
- Мы не пляшем вокруг костров... 
- В этом фильме придется вам разжечь костры и плясать, - объявил Ван Пленк и даже зажмурился, гордый своей непогрешимостью. Покивал головой и мечтательно продолжал: - Затем понадобится марсианка, высокая златокудрая красавица. 
- На Марсе женщины смуглые, с темными волосами и... 
- Послушай, Э Вэ, я не понимаю, как мы с тобой поладим. Кстати, сынок, надо бы тебе сменить имя. Как бишь тебя зовут? 
- Эттил. 
- Какое-то бабье имя. Подберем получше. Ты у меня будешь Джо. Так вот, Джо. Я уже сказал, придется нашим марсианкам стать беленькими, понятно? Потому что потому. А то папочка расстроится. Ну, что скажешь? 
- Я думал... 
- И еще нам нужна такая сцена, чтоб зрители рыдали - в марсианский корабль угодил метеорит или еще что, словом, катастрофа, но тут прекрасная марсианка спасает всю ораву от верной смерти. Сногсшибательная выйдет сценка. Знаешь, Джо, это очень удачно, что я тебя нашел. Для тебя это дельце выгодное, можешь мне поверить. 
Эттил перегнулся к нему через столик и крепко сжал его руку. 
- Одну минуту. Мне надо вас кое о чем спросить. 
- Валяй, Джо, не смущайся. 
- Почему вы все так любезны с нами? Мы вторглись на вашу планету, а вы... вы все принимаете нас, точно родных детей после долгой разлуки. Почему? 
- Ну и чудаки же вы там, на Марсе! Сразу видно, святая простота. Ты вот что сообрази, Мак. Мы тут люди маленькие, верно? 
И он помахал загорелой ручкой в изумрудных перстнях. 
- Мы люди самые заурядные, верно? Так вот мы, земляне, этим гордимся. Наш век - век Заурядного Человека, Билл, и мы гордимся, что мы - мелкая сошка. У нас на Земле, друг Билли, все жители сплошь сарояны. Да, да. Этакое огромное семейство благодушных сароянов, и все нежно любят друг дружку. Мы вас, марсиан, отлично понимаем, почему вы вторглись на Землю. Ясное дело, вам одиноко на вашем маленьком холодном Марсе и завидно, что у нас такие города... 
- Наша цивилизация гораздо старше вашей... 
- Уж пожалуйста, Джо, не перебивай, не расстраивай меня. Дай я выскажу свою теорию, а потом говори хоть до завтра. Так вот, вам там было скучно и одиноко, и вы прилетели к нам повидать наши города и наших женщин - и милости просим, добро пожаловать, ведь вы наши братья, вы тоже самые заурядные люди. 
А кстати, Роско, тут есть еще одна мелочь: на этом вашем вторжении можно и подзаработать. Вот, скажем, я задумал фильм - он нам даст миллиард чистой прибыли, это уж будь покоен. Через неделю мы пустим в продажу куклу-марсианку по тридцать монет штука. Это тоже, считай, еще миллионы дохода. И у меня есть контракт, выпущу какую-нибудь марсианскую игру, она пойдет по пять монет. Да мало ли чего еще можно напридумывать. 
- Вот оно что, - сказал Эттил и отодвинулся. 
- Ну и, разумеется, это отличный новый рынок. 
Мы вас завалим товарами, только хватайте, и средства для удаления волос дадим, и жевательную резинку, и ваксу - прорву всего. 
- Постойте. Еще один вопрос. 
- Валяй. 
- Как ваше имя? Что это означает - Эр Эр? 
- Ричард Роберт. 
Эттил поглядел в потолок. 
- А может быть, иногда случайно кто-нибудь зовет, вас... м-м... Рик? 
- Угадал, приятель. Ясно, Рик, как же еще. 
Эттил перевел дух и захохотал, и никак не мог остановиться. Ткнул в собеседника пальцем. 
- Так вы - Рик? Рик! Стало быть, вы и есть Рик! 
- А что тут смешного, сынок? Объясни папочке! 
- Вы не поймете... вспомнилась одна история... - Эттил хохотал до слез, задыхался от смеха, судорожно стучал кулаком по столу. - Так вы Рик! Ох, забавно! Ну, совсем не похожи. Ни тебе огромных бицепсов, ни волевого подбородка, ни ружья. Только туго набитый кошелек, кольцо с изумрудом да толстое брюхо! 
- Эй, полегче на поворотах. Мак. Может, я и не Аполлон, но... 
- Вашу руку, Рик! Давно мечтал познакомиться. Вы - тот самый человек, который завоюет Марс, ведь у вас есть машинки для коктейля, и супинаторы, и фишки для покера, и хлыстики для верховой езды, и кожаные сапоги, и клетчатые кепи, и ром. 
- Я только скромный предприниматель, - сказал Ван Пленк и потупил глазки. - Я делаю свой бизнес и получаю толику барыша. Но я уже говорил, Джек, я давно подумывал: надо поставлять на Марс игрушки дядюшки Уиггили и комиксы Дика Трейси, там все будет в новинку! Огромный рынок сбыта! Ведь у вас и не слыхивали о политических карикатурах, так? Так! Словом, мы вас засыплем всякой всячиной. Наши товары будут нарасхват. Марсиане их просто с руками оторвут, малыш, верно говорю! Еще бы - духи, платья из Парижа, модные комбинезоны - чуешь? И первоклассная обувь. 
- Мы ходим босиком. 
- Что я слышу? - воззвал Р. Р. Ван Пленк к небесам. - На Марсе живет одна неотесанная деревенщина? Вот что, Джо, уж это наша забота. Мы всех застыдим, перестанут шлепать босиком. А тогда и сапожный крем пригодится! 
- А-а... 
Ван Пленк хлопнул Эттила по плечу. 
- Стало быть, заметано? Ты - технический директор моего фильма, идет? Для начала получаешь двести долларов в неделю, а там дойдет и до пяти сотен. Что скажешь? 
- Меня тошнит, - сказал Эттил. От выпитого коктейля он весь посинел. 
- Э, прошу прощенья. Я не знал, что тебя так разберет. Выйдем-ка на воздух. 
На свежем воздухе Эттилу стало полегче. 
- Так вот почему Земля нас так встретила? - спросил он и покачнулся. 
- Ясно, сынок. У нас на Земле только дай случай честно заработать, ради доллара всякий расстарается. Покупатель всегда прав. Ты на меня не обижайся. Вот моя карточка. Завтра в девять утра приезжай в Голливуд на студию. Тебе покажут твой кабинет. Я приеду в одиннадцать, тогда потолкуем. Ровно в девять, смотри не опаздывай. У нас порядок строгий. 
- А почему? 
- Чудак ты, Галлахер! Но ты мне нравишься. Спокойной ночи. Счастливого вторжения! 
Автомобиль отъехал. 
Эттил поглядел ему вслед, поморгал растерянно. Потом потер лоб ладонью и побрел к стоянке марсиан. 
- Как же теперь быть? - вслух спросил он себя. 
Ракеты безмолвно поблескивали в лунном свете. Издали, из города доносился гул, там буйно веселились. В походном лазарете хлопотали врачи: с одним молодым марсианином случился тяжелый нервный припадок: судя по воплям больного, он чересчур всего нагляделся, чересчур много выпил, слишком много наслушался песен из красно-желтых ящичков в разных местах, где люди пьют, и за ним без конца гонялась от столика к столику женщина, огромная, как слониха. Опять и опять он бормотал: 
- Дышать нечем... заманили, раздавили... 
Понемногу всхлипывания затихли. Эттил вышел из густой тени и направился к кораблям, надо было пересечь широкую дорогу. Вдалеке вповалку валялись пьяные часовые. Он прислушался. Из огромного города долетали музыка, автомобильные гудки, вой сирен. А ему чудились еще и другие звуки: приглушенно урчат машинки в барах, готовят солодовый напиток, от которого воины обрастут жирком, станут ленивыми и беспамятными; в пещерах кинотеатров вкрадчивые голоса убаюкивают марсиан, нагоняют крепкий-крепкий сон - от него никогда уже не очнешься, не отрезвеешь до конца дней. 
Пройдет год - и сколько марсиан умрет от цирроза печени, от камней в почках, от высокого кровяного давления, сколько покончат с собой? 
Эттил стоял посреди пустынной дороги. За два квартала из-за угла вывернулась машина и понеслась прямо на него. 
Перед ним выбор: остаться на Земле, поступить на службу в киностудию, числиться консультантом, являться по утрам минута в минуту и начать понемногу поддакивать шефу - да, мол, конечно, бывала на Марсе жестокая резня: да, наши женщины высокие и белокурые; да, у нас есть разные племена и у каждого свои пляски и жертвоприношения, да, да, да. А можно сейчас же пойти и залезть в ракету и одному вернуться на Марс. 
- А что будет через год? - сказал он вслух. 
На Марсе откроют Ночной Клуб Голубого канала. И Казино Древнего города. Да, в самом сердце марсианского Древнего города устроят игорный притон! И во всех старинных городах пойдут кружить и перемигиваться неоновые огни реклам, и шумные компании затеют веселье на могилах предков, - да, не миновать. 
Но час еще не пробил. Через несколько дней он будет дома. Тилла и сын ждут его, и можно напоследок еще несколько лет пожить тихо и мирно - дышать свежим ветром, сидеть с женой на берегу канала и читать милые книги, порой пригубить тонкого легкого вина, мирно побеседовать - то недолгое время, что еще остается им, пока не свалится с неба неоновое безумие. 
А потом, быть может, они с Тиллой найдут убежище в синих горах, будут скрываться там еще год-другой, пока и туда не нагрянут туристы и не начнут щелкать затворами фотоаппаратов и восторгаться - ах, какой дивный вид! 
Он уже точно знал, что скажет Тилле: 
- Война ужасна, но мир подчас куда страшнее. 
Он стоял посреди широкой пустынной дороги. Обернулся - и без малейшего удивления увидел: прямо на него мчится машина, а в ней полно орущих подростков. Мальчишки и девчонки лет по шестнадцати, не больше, гонят открытую машину так, что ее мотает и кидает из стороны в сторону. Указывают на него пальцами, истошно вопят. 
Мотор ревет все громче. Скорость - шестьдесят миль в час. 
Эттил кинулся бежать. Машина настигала. 
Да, да, устало подумал он. Как странно, как печально... и рев, грохот... точь-в-точь бетономешалка. 

[1] Простоте душевной (фр.)
[2] Зады (фр.) 

ДЕВУШКА В СУНДУКЕ

© Перевод: В. Старожилец

Оригинальный текст взят www.raybradbury.ru

Джонни Менло со злостью пнул чердачную лесенку и с размаху шлепнулся на ступеньку. Его учительница, его собственная домашняя учительница все-таки не пришла. И во всем доме с ним никто, никто не станет заниматься. 
Вечеринка внизу была в полном разгаре. Доносившиеся звуки казались насмешкой - смех, звяканье шейкеров, музыка. Джонни думал, что спрятался от них сюда, в одиночество. Его учительница должна была прийти сегодня - и не пришла. 
А мама с папой так заняты распитием коктейлей, что обращали на Джонни не больше внимания, чем на собственную тень. 
Джонни отступил еще, в сумрачное убежище заброшенного чердака. Но даже здесь послеполуденную духоту и залежалую пыль ворошили залетные звуки. 
Джонни огляделся. По темным углам таились в паутинных саванах старые сундуки. Сквозь маленькое-замызганное окошечко пробивался солнечный луч - как бы для удобства любопытных мальчишечьих глаз. 
Вот, например, сундук в северном углу. Всегда был закрыт, заперт, и ключ куда-то спрятали. А сейчас защелки-то опущены, а вот медный язычок замка откинут, открыт. 
Джонни подошел к сундуку, выковырял защелки из пазов и приподнял тяжелую крышку. На чердаке разом похолодало. 
Внутри лежала она. Свернувшись клубочком. Такая молодая, красивая. 
Тонкое лицо - как меловая черта на аспидной доске волос. Джонни тихонько вздохнул, не отпуская крышки. Духи все еще не улетучились. Она выглядела такой же одинокой и заброшенной, каким чувствовал себя Джонни. Он ее прекрасно понимал. На чердаках всегда копятся забытые, никому не нужные вещи. 
Очевидно, она задохнулась. Кто-то скрыл ее красоту под тяжелой, непроницаемой крышкой. Белые пальцы, как экзотический цветок, покойно лежали на прозрачно-розовом платье. 
Секундой позже Джонни заметил на полу смятый клочок бумаги - кусочек записки, сделанной ее почерком: 

"...вам придется возместить мне то, чего я была лишена все эти годы. Это не будет сложно. Я могу стать учительницей Джонни. Это легко объяснит мое присутствие в доме. Элли". 

Джонни посмотрел на ее мертвое лицо. Точно она заснула на вечеринке, а кто-то отнес ее сюда, на чердак, и прихлопнул сверху сундучной крышкой. 
Сумерки смыкались вокруг Джонни, то стягивались вокруг горла, то отступали. 
- Ты моя учительница? - тупо повторял он. - Моя собственная единственная учительница? А тебя... тебя убили? Зачем кому-то тебя убивать? 
Эту мысль прогнала другая. Он, Джонни Менло, сын Менло из высшего света, нашел самый настоящий труп! 
Точно! Глаза мальчика широко распахнулись. Уж теперь-то мама с папой его обязательно заметят! Куда там - даже бабушка перестанет играть целыми днями в шахматы с дядей Флинни, подавится бренди, глянет на Джонни сквозь толстые очки и воскликнет: "Господи, мальчик, так ты не зря весь дом ставил на голову!" 
Точно. Точно! Джонни сморгнул. Сердечко его колотилось. 
Кузен Уильям может даже упасть в обморок! 
Он, Джонни Менло, нашел покойницу! Это его, не мамины, фотографии будут печатать в вечерних газетах. 
Спрятав записку в кармане, Джонни в последний раз поглядел на длинные ресницы, и розовые губы, и черные косы Девушки в Сундуке и прикрыл за ней крышку. 
Он завизжит. С верхней ступеньки лестницы. И будет визжать, пока небо не упадет на землю, а гости - на пол! Вот так! 
Повизжал он неплохо. 
По лестнице, через зал, визгом пробивая себе дорогу, в толпе, Джонни пробрался к маминому сверкающему вечернему платью и вцепился в него изо всех сил. 
- Джонни, Джонни, зачем ты пришел? В чем дело? Я тебе сказала... - Детское мамино личико опустилось сквозь искристый туман. 
Джонни набрал полный кулак блесток и провизжал: 
- Мама, там на чердаке труп! 
Все лица обратились к нему - точно зрители на стадионе. Мамино лицо напряглось, потом расслабилось. 
- Отпусти мое платье, милый, испачкаешь. Посмотри на свои руки - ты весь в паутине. А теперь беги к себе, будь хорошим мальчиком. 
- Ну мам! - проныл он. - Там труп... 
- Господи Боже, - вздохнул кто-то в толпе. - Точно как его отец. 
- А вы замолчите! - Джонни сердито оглянулся. Там правда труп! 
А мама его не видела. Она смотрела на гостей, и Джонни оставалось только взирать снизу на ее лебединую шею с бьющейся жилкой, на изящный подбородок, на пальчики, поправляющие сбившийся каштановый локон. 
- Пожалуйста, простите Джонни, - проговорила она. - Дети, знаете, так впечатлительны... - Подбородок опустился. В голубых глазах застыли сумерки. - Иди наверх, Джонни. 
- Ох, ну мам... 
Мир рушился. Блестки выскользнули из пальцев. 
Взгляды гостей внезапно обожгли ненавистью. 
- Ты слышал, что сказала мама? 
Это уже папин звучный голос. Бой проигран. Джонни дернулся, окинул зал прощальным мрачным взглядом и бросился вверх по лестнице, утирая наворачивающиеся на глаза слезы. 
Он повернул медную ручку двери. Бабушка, как всегда, играла в шахматы с дядей Флинни. Солнечный свет бил в огромное окно и отскакивал от бабушкиных очков. Игроки даже не подняли голов. 
- Бабушка, простите, но... 
Старушка постучала тросточкой по сухому колену: 
- Ну? 
- Там на чердаке труп, а мне никто не верит... 
- Иди, Джонни. 
- Но там и вправду труп! - вскрикнул Джонни. 
- Знаю, знаю. А теперь беги, принеси кузену Уильяму бутылку коньяка. Марш! 
Джонни сбегал в винный погреб, достал бутылку коньяка, поднялся наверх и постучал в дверь. Ему показалось, что за дверью всхлипнули, потом послышался торопливый шепот кузена Уильяма: 
- Kтo там? 
- Коньяк. 
- О, чудно, чудно! - В дверь просунулось безвольное кроличье личико кузена Уильяма. Мягкие ручки вцепились в протянутую бутыль. - Слава те. Господи. А теперь сгинь и дай мне надраться. 
Дверь захлопнулась, но Джонни успел бросить взгляд на "модельную комнатушку" кузена Уильяма - замершие на полушаге манекены в многоцветных шелках, приколотые к стенам акварельные наброски костюмов, шляпок, накидок, яркие груды катушек и клубков. Потом щель закрылась, щелкнул замок, и кузен Уильям нервно забулькал коньяком по другую сторону блестящей медной ручки. 
Джонни глянул на висящий в коридоре телефон. Он подумал о том, что папа с мамой танцуют, дядя Флинни и бабушка играют в шахматы, кузен Уильям тихо пьет - а сам он бродит, как чужой, по этому огромному гулкому дому. Он схватился за телефон. 
- Э... мне надо... то есть... дайте полицию. 
Голос оператора заглушило глубокое: 
- Повесь трубку, Джонни. И немедленно ложись спать. 
Звучный, культурный папин голос... 
Джонни медленно положил трубку. И это его награда? Он сел прямо на пол и тяжело, бессильно заплакал. Теперь он понял, каково было Девушке в Сундуке, когда ее прихлопнули крышкой. А его вот так прихлопнули пятеро! 
Он все еще ерзал в постели, когда дверь тихонько приоткрылась и в комнату заглянула голова - курчавая, большая голова дяди Флинни, чтобы одарить мальчика ласковым взглядом больших, черных, круглых глаз. Неторопливо и неслышно дядя вошел в комнату, пристроился на краешке кресла, как тихая птичка на насесте, и сложил вместе пальцы-перышки. 
- Раз ты сегодня лег пораньше, - сказал он, - то я тебе и сказку на ночь тоже пораньше расскажу, ладно? 
Джонни считал, что он уже слишком взрослый для сказок. А уж слушать сказки на ночь он, выросший среди взрослых людей и взрослых, умных разговоров и вовсе считал ниже своего достоинства. 
-Ладно, дядя Флинни, - пробормотал он с мученическим вздохом. - Давай. 
Дядя Флинни так вцепился в обтянутые отглаженными черными брюками колени, словно те готовые были взорваться. 
.- Жила-была однажды женщина, молодая и прекрасная... 
О-хо-хо! Эту историю Джонни слышал уже тысячу раз. "У нас на чердаке труп, - обиженно подумал он, - а мне приходится слушать старые сказки". 
- И прекрасная дева полюбила юного рыцаря, - продолжал дядя Флинни. - И жили они счастливо многие годы. Пока не пришла Тьма, не похитила юную деву и не скрылась с ней. - Дядя Флинни выглядел очень старым и очень грустным. 
- А потом рыцарь вернулся домой, - напомнил ему Джонни. 
Дядя Флинни его не слышал. Он продолжал рассказывать, странным, тихим, монотонным голосом. 
- Рыцарь преследовал Тьму по всей Темной земле. Но как ни молил он, как ни пытался догнать Тьму, это ему не удалось. Жена его сгинула навеки. Навеки. 
Дыхание дяди Флинни стало неровным и резким. Глаза горели мрачным огнем, губы дрожали, белые пальцы стискивали колени. Он был уже не собой, а рыцарем, скачущим где-то далеко, за миллион миль отсюда, по Темной земле. 
- Но рыцарь все искал и искал, потому что он дал клятву, что когда-нибудь найдет и убьет Тьму. И - чудо из чудес! - он настиг ее. Он убил Тьму. Но, Господи Боже, убив ее, он увидел, что лицо Тьмы было лицом его погибшей супруги, а сам он становится все темнее и темнее... 
Конец. Джонни очень надеялся, что продолжения не будет. Дядя Флинни сидел, задыхаясь и дрожа, посреди созданных его словами сумерек, забыв о Джонни. Просто сидел. И Джонни пробрал озноб. 
- Спасибо. Спасибо, дядя Флинни, - пробормотал он. - Спасибо за сказку. 
Дядя обратил к нему невидящий взгляд: 
- Что? А-а. - Он расслабился, признав племянника. - Конечно. Сколько угодно. 
- Ты так раскочегарился, дядя Флинни! 
Дядя тихо отворил дверь. 
- Спокойной ночи, Джонни. 
- Дядя! 
- Да? 
Джонни зажал рот ладонью. 
- Ничего... 
Дядя ушел, шаркая ногами, и дверь мягко затворилась. 
Джонни яростно запрыгал на пружинах. 
- Сколько я всего делаю, чтобы только все были счастливы! Дядю Флинни выслушивать - бабушке все подносить - у мамы под ногами не путаться - папу слушаться! А кузена Уильяма спаивать! Тьфу! 
Как он от них всех устал! Ну почему бы им для разнообразия не обратить внимания на него? 
Вечер продолжался. Джонни соскользнул с постели, приложил ухо к замочной скважине и прислушался. 
Целый час по лестнице ходили. Топотала бабушка, и перестукивала ее тросточка, шаркал ногами дядя, Флинни, размашисто и ровно ступал папа, плыла мама, и спотыкался кузен Уильям. Слышались голоса - спорили, понукали, ссорились. Папа кого-то убеждал, мама критиковала, бабушка отчитывала, кузен Уильям всхлипывал, а дядя Флинни молчал. Пару раз скрипнула чердачная дверь. 
Но к комнате Джонни никто даже не подошел. Вечеринка внизу безмятежно продолжалась. Спускалась зябкая осенняя ночь. 
Но наконец наступила тишина. Джонни ринулся по пыльной темной лестнице на чердак. Сердце его лихорадочно билось. Он им покажет! 
Странно, но сундук оказался совсем не тяжелым. Всего и дел - подтолкнуть его к лестнице, а там он сам покатится. А потом - еще один толчок, и сундук, кувыркаясь, полетит в гостиную. Да. Вот теперь ему уж точно все поверят! 
Джонни повернул сундук. 

Толпа бормотала. Радиола играла. Мама и папа плыли в разноцветном людском потоке - огоньки, вокруг которых трепыхали воображаемыми крылышками мошки высшего общества. 
И эту идиллию снова прервал голосок Джонни с верхних ступенек лестницы. 
- Мам! Пап! - крикнул он изо всех сил. 
Все обернулись. И посмотрели - как на приеме. 
По лестнице спустилась женщина. 
Кто-то, конечно, завизжал. Почти как кузен Уильям. Но все остальные молча глядели, как женщина в прозрачном вечернем платье спускается по лестнице. Ну, не совсем спускается. Скатывается. 
Ступенька за ступенькой, вниз и вниз, бессуставно, бескостно, мертво, - руки, ноги, голова болтаются, волосы темным бичом шлепают ступеньки. Джонни кубарем скатился за ней. 
- Я же говорил, мама! Пап, я ее снова нашел! Нашел! 
Он навсегда запомнит мамино лицо в этот миг. В миг, когда она наотмашь ударила его по лицу и прохрипела: 
- Джонни!.. 
- Позовите полицию! - вскрикнул кто-то. 
А кто-то другой уже накручивал диск телефона. Папино лицо стало глухо-спокойным и серым, очень старым и усталым. Джонни отшатнулся от удара и вцепился в перила. "Она меня никогда раньше не била, - думал он. - Никогда. Она всегда была такая добрая, ласковая, только рассеянная немного, но раньше она меня не била". 
А потом все вдруг рассмеялись. Кто-то показал на тело, и все покраснели и рассмеялись! Даже папа - но одними губами. 
- Черт меня побери! - прорезал шум чей-то голос. - Так вот что за труп мальчишка нашел наверху! 
- Манекен! 
- Конечно. Разодетая кукла! Неудивительно, что ребенок принял ее за тело. - И снова громкий смех. 
Джонни потянулся и дрожащими пальцами нащупал откинувшуюся руку, отдернулся, нащупал снова - холодный, твердый пластик. 
- Это не тело. - Он поднял недоуменный взгляд, покачал головой и отодвинулся. - Это совсем не тело. То было другое. Теплое, мягкое. Там лежала настоящая девушка! 
- Джонни! 
Папины губы перестали улыбаться. Мама так стиснула кулак, что побелели костяшки. 
- И все равно это не она! - выкрикнул Джонни и заплакал. Слезы смывали мир по частям, как дождь, заливающий ветровое стекло. - И все равно она была мертвая и не гипсовая, вот! 

Дом гудел до полуночи. За закрытыми дверями люди говорили, спорили. Однажды Джонни даже показалось, будто кузен Уильям всхлипывает. Топотали по лестницам ноги, загорался и гас свет. Но наконец все улеглись, а Джонни смог сесть в постели и откинуть одеяло. Тот двойной щелчок - кузен Уильям запер дверь своей спальни... Зачем? Потому что кто-то или что-то бродит по дому? 
Джонни вздрогнул. Дверная ручка повернулась. Дверь чуть приоткрылась. Из темноты коридора кто-то вглядывался в темноту спальни. Странная штука - сердце. Сердце Джонни, как ртутный шарик, заметалось в груди. 
А что-то все стояло за полуоткрытой дверью, вглядываясь, всматриваясь. Потом спокойно закрыло дверь за собой и исчезло. 
Джонни вколотил защелку на место и обессиленное прислонился к двери. Теперь никакая тень не ворвется. Но шаги удалялись и наконец стихли. 
На подгибающихся ногах Джонни проковылял к кровати. 
"Мама, мам! - кричал он про себя. - Ты так разозлилась на меня, потому что я устроил сцену перед гостями? Ты бы меня убила, мама? Может, между Девушкой в Сундуке и папой было что-то нехорошее и ты ее из-за этого убила? А раз я попался на дороге - что ты со мной сделаешь? Ой нет, мама, только бы не ты! 
Пап! Ты заставил меня повесить трубку. Ты тоже боялся, что все выплывет наружу? Боялся за свой бизнес, за свои деньги, за репутацию и членство в клубе? Это ты стоял за дверью, как бессловесная тень? Я тебя всегда любил больше всех. А сегодня ты все время молчишь и даже на меня не смотришь". 
А еще кузен Уильям. Он мог подменить тела, чтобы обмануть Джонни. Он мог подложить в сундук один из своих манекенов. Может, она была подружкой Уильяма? Угрожала ему? Или он боялся за свою репутацию? Может, это он стоял за дверью - он, со своими манекенами и знаменитыми дорогими платьями для дорогих женщин? 
А может, - тихонький дядя Флинни со своими сказками на ночь? Он так любил маму, свою сестру. Он бы что угодно сделал для нее, или папы, или бабушки, или кузена Уильяма. Смог бы он убить - ради них, чтобы в их дом никто и никогда не входил? 
Бабушка. Которая целыми днями только и делает, что играет в шахматы да пьет неразведенное бренди. Всю жизнь она обустраивала этот дом. Вся ее жизнь - это высший свет, положение, строгий вкус. Что бы она сделала, когда чужой человек попытался бы править этим старым домом? Что бы она с ней сделала? 
Все они! Все! 
Джонни трясся, и пружины под ним тихо поскрипывали. Всего одна женщина вошла в этот старый, пронафталиненный дом, а испугались все, до единого. Всего одна женщина. 
Джонни протянул руку и нащупал на столе ту записку, что нашел в чердачной пыли. Мысли его возвращались к ней снова и снова: 

"...вам придется возместить мне то, чего я была лишена все эти годы. Это не будет сложно. Я могу стать учительницей Джонни. Это легко объяснит мое присутствие в доме. Элли". 

Джонни повернулся к стене. 
- Элли, учительница моя, где ты? - спросил он темноту. - Отдыхаешь в одиночестве в студии кузена Уильяма, среди манекенов? Неподвижно играешь с бабушкой в шахматы? Или лежишь в темном, сыром подвале, среди винных бутылок? Сегодня ты останешься в этом доме. А завтра тебя тут может и не оказаться. Если я тебя не найду... 

Сад был огромен - цветник, сауна, бассейн, домик для прислуги легко терялись среди плодовых деревьев. Между аллеей сикоморов и высокой живой изгородью отделяющей сад от улицы, на прогретой солнцем лужайке, рос дубок. А по другую сторону изгороди прохаживался полицейский - туда-сюда. Джонни влез на дерево, переполз на свесившуюся наружу ветку и принялся ждать. 
Полицейский миновал дуб, и Джонни пошуршал листьями. 
- Эй, сынок, - полицейский обернулся, - а ну слезай. Упадешь еще. 
- Ну и что? - отозвался Джонни. - У нас в доме женщина мертвая, и все это скрывают. 
Полицейский выдавил улыбку: 
-Да ну? 
Джонни поерзал на ветке. 
- Я ее в сундуке нашел. Кто-то ее убил. Я хотел вчера вызвать полицию, но папа мне не позволил. Я сундук вывернул, и она упала и покатилась по лестнице. Только это вовсе не женщина оказалась, а манекен. 
- Ну-ну. - Полицейский весело хмыкнул. 
- Только вторая женщина была настоящая, настаивал Джонни. 
- Какая вторая? 
- То есть первая. Кузен Уильям, он модельер. Он ее и подменил. Видели бы вы их сегодня утром. Пытаются веселиться, как в кино. Только меня им не обмануть. Невеселые они. Мама усталая и нервная. Интересно, долго они еще выдержат, прежде чем кричать начнут? 
Полисмен скривился: 
- Господи Боже, ты точно как мой мелкий! Все у него комиксы с дезинтеграторами. Боже мой, это же преступление - давать детям в руки такое чтиво. Убийства! Трупы! Тьфу! 
- Но это правда! 
- Пока, малыш. 
Полицейский двинулся дальше. Джонни вцепился в ветку так, что дерево задрожало, потом спрыгнул на тротуар и бросился полицейскому вслед. 
- Вы должны пойти посмотреть! Они ее увезут, если вы не найдете, и тогда уже никто никогда ничего не узнает! 
- Слушай, малыш, - терпеливо сказал полицейский, - я никуда без ордера войти не могу. И откуда я знаю, что ты не врешь? 
Ну вот, теперь он шутит. 
- Ну вы мне должны поверить! 
- Держи. - Полисмен взял Джонни за руку и повел куда-то. 
- Куда мы идем? 
- К твоей маме. 
- Нет! - Джонни попытался вывернуться из цепкой хватки. - Это не поможет! Она меня будет ненавидеть! А вам наврет! 
Но полисмен провел его к парадному и позвонил в колокольчик. Дверь открыла горничная, но мама подошла тут же - белая как молоко, со сбившейся набок прической. Накрашенные губы лежали на лице нелепым мазком, под глазами висели синие мешки. 
- Джонни! 
- Следили б вы за ним получше, мэм, - посоветовал полисмен. - А то бегает по улице, еще под машину попадет. 
- Спасибо, офицер. 
Полисмен глянул на нее, на мальчика. Джонни хотел заговорить, но из горла выдавился только всхлип. Дверь захлопнулась, оставляя полицейского на крыльце, и из глаз Джонни покатились слезы. 
Мама ничего ему не сказала. Ни словечка. Только стояла, бледная, одинокая, заламывая пальцы. И все. 
После обеда Джонни сел и сосредоточенно записал в десятицентовом блокноте все, что знал о Девушке в Сундуке, кузене Уильяме, маме, папе, бабушке и дяде Флинни. 
"Девушка в Сундуке любила папу, - вывел он, хорошо наслюнявив карандаш. - И когда она пришла в дом, папа ее убил. - Джонни задумчиво вытянул губы. - Или мама ее убила. - В голове у него мешались виденные в кино страшные убийства. - Бабушка и дядя Флинни могли ее убить, потому что она им угрожала... их бе-зо-па-сно-сти". - Вот так. Джонни писал старательно и быстро. Посмотрим... -А кузен УИЛЬям? Может, она все же его подружка? - Джонни на это немного надеялся, потому что недолюбливал кузена. - А может, это что-то в прошлом бабушки? Или дяди Флинни? - А как насчет... 
- Джонни! - Бабушка зовет. 
Джонни поспешно убрал блокнотик. 
Подталкивая Джонни тросточкой, бабушка провела мальчика в свою комнату, усадила за шахматную доску и указала подбородком на белые фигуры: 
- Это твои. Мои - черные. - Она призадумалась. - Как обычно. 
- Мы играть не сможем, - заявил Джонни. - У тебя двух фигур нет. 
Бабушка глянула на доску: 
- Снова дядя Флинни. Он вечно уводит фигуры у меня из-под носа. Все равно сыграем. Мне и того хватит. Ходи. - Она ткнула узловатым пальцем в доску. 
- А где дядя Флинни? 
- Поливает сад. Ходи. 
Джонни завороженно смотрел, как шевелятся ее пальцы. Бабушка нагнулась над полированными клеточками доски. 
- Мы все хорошие люди, Джонни. Двадцать лет мы так славно жили в этом доме. Ты провел в нем лишь малую часть этих лет. Мы никогда не искали трудностей на свою голову. И ты их нам не ищи. 
В окно билась большая черная муха. Где-то на первом этаже капала из крана вода. 
- Я не ищу... трудностей, - выдавил Джонни. Шахматную доску опять смыли струйки цветной воды. -Папа сегодня за завтраком был такой бледный, странный. Почему он так переживает из-за куклы, бабушка? А мама вся взведенная, как пружина в часах, вот-вот прыгнет. Из-за куклы так ведь не переживают, правда? Бабушка помедлила над черным слоном, спрятавшись, как дряхлый рак-отшельник, в кружевную раковину. 
- Не было никакого трупа. Фантазия у тебя разыгралась не в меру. Забудь об этом. - Она так глянула на Джонни, точно это он убил Девушку в Сундуке. - Лучше ходи по солнечной стороне. Молчи, не путайся под ногами и забудь. Кто-то должен сказать тебе это. Не знаю, почему все сваливают на меня. Просто забудь! 
Они играли в шахматы до заката. И снова ужин был съеден торопливо, в доме как-то сразу стемнело, и все поспешно разошлись по своим спальням. 
Джонни слушал, как часы отбивают четверти. В дверь постучали. 
- Кто там? 
- Дядя Флинни. 
- Чего тебе, дядя? 
- Пора рассказать на ночь сказку. 
- Ой, дядь Флинни, только не сегодня... 
- Нет, сегодня. Это особая сказка. Самая особенная сказка. 
- Я очень устал, дядя Флинни, - проговорил Джонни. - В другой раз, а? Только не сегодня. 
Дядя Флинни ушел. Часы все били - десять. Рано. Одиннадцать. Еще рано. Без четверти полночь. 
Джонни открыл дверь. 
Дом спал. Лунный свет лился в высокие окна, большая парадная лестница сияла нетронутым блеском, и нигде не шевелилась и тень. 
Джонни закрыл дверь. Где-то в тишине бабушка тяжело похрапывала под балдахином и очень тихо позвякивало стекло, будто в комнате кузена Уильяма нервно перекатывались бутылки. 
У лестницы Джонни остановился. Вот если он сейчас вернется в кровать, вернется и все забудет, не станет и трудностей. Все будет как пару дней назад. 
И мама станет смеяться на вечеринках, и папа будет ездить в контору с огромным чемоданом, и бабушка будет попивать свое бренди, и кузен Уильям будет колоть булавками манекены, и дядя Флинни будет вечно рассказывать свои бредовые, бессмысленные сказки на ночь. 
Но все не так просто. Возврата нет. Идти можно только вперед. Папа, его единственный друг, после этого - случая? - стал чужим. А мама совсем сломалась. Глаза красные, словно она плачет ночами. Ведь под всем этим блеском ей тоже надо жить. Бабушка выпьет в неделю две бутылки бренди, не одну. А кузен Уильям будет вспоминать о Девушке в Сундуке каждый раз, втыкая иголку в манекен, будет бледнеть, шарахаться и топить страх в коньяке. 
Она была такой одинокой, когда Джонни нашел ее, - прекрасная темноволосая девушка в пыльном сундуке. Такая чужая. Они были теперь связаны. Ее убили за то, что она была чужой в этом доме, - но Джонни тоже стал чужим. И поэтому он хотел отыскать ее снова. Как потерянную сестру. Ее надо найти, надо помнить - и нельзя забыть. 
Джонни осторожно щупал ногой каждую ступеньку, цепляясь за перила. На чердаке ее уже нет, и в комнатах тоже - как они могли бы спать рядом с ней? Может, внизу? Где-то в отложениях темноты. Но не в комнатах прислуги, конечно. 
Едва он добрался до последней ступеньки, как наверху медленно-медленно отворилась и вновь закрылась дверь. Звука не было, но кто-то спокойно и неслышно прошел и встал на верхней ступеньке парадной лестницы. 
Джонни замер, вцепившись в стену, точно тень. Пот стекал по лицу, капал с ладошек. Он не видел, кто молча стоит там, в темноте, но ощущал его пристальный взгляд. 
Но повернуть назад нельзя. Нельзя просто лечь в постель и все забыть. Забыть Девушку в Сундуке, ee одинокую смерть. Джонни глубоко вдохнул, подождал секунду и, увидев, что стоящий на лестнице не собирается спускаться, ринулся через зал, по коридору, в кухню, через черный ход на освещенные луной просторы сада. 
Впереди лежали сияющий квадрат бассейна, роща, сауна, по обе стороны от нее - цветники и сверху - звезды. Чуть дальше виднелись теплица и садовый сарайчик. Туда и побежал Джонни. Тень сарайчика послужила ему убежищем. Оглянувшись, он не заметил в доме ни движения, ни огонька. 
Тело, должно быть, спрятано в одной из садовых построек. 
Так хорошо сейчас было бы в постели. За запертой дверью. Джонни дрожал, как вода в бассейне. Ему показалось, что кто-то смотрит на него из окон второго этажа. Намек на стоящую фигуру, вроде той, что смотрела с лестницы... Потом она исчезла. 
Послышались шаги. Кто-то шел по покрытой гравием дорожке, идущей от парадного, через рощу сикоморов, кто-то прятался в тени деревьев, невидимый и едва слышный. 
А потом внезапно на свет вышла она. Не мама и не бабушка. На грани лунного полусвета и рваных теней стояла Девушка из Сундука. . 

Она молча смотрела на Джонни. 
Мальчик сглотнул. Пальцы его сами собой вцепились в тело. Моргая, он недоверчиво вглядывался в представшую ему картину. Листья сикоморов дрожали на ночном ветру. Где-то за оградой ухнул клаксон, точно заблудившаяся сова. 
Так она жива! Весь дом просто потешался над Джонни. Это все какая-то невероятная, непонятная шутка. Все они против него. А учительница - живая! Не было никакого убийства! И трупа не было! Она пришла, его собственная и ненаглядная, в минуту самого непереносимого одиночества. 
Джонни выпрыгнул в лунный свет. Он бежал изо всех сил, тихо, не крича и не окликая, по траве, по плиткам вокруг бассейна, к сикоморам. 
А она ждала его, раскинув руки для нежных объятий, и тени сикоморов колыхали ее тонкое вечернее платье. 
- Элли, это ты? - прошептал Джонни. Он потянулся к подолу плывучих теней... 
И вселенная лопнула. Платье взметнулось безумным, пьяным вихрем. Девушка из Сундука согнулась с хриплым вздохом, падая в обморок... нет. Падая! 
Тень хлестнула Джонни по лицу, раз, другой, третий, оглушая, выбивая всякое соображение. Он упал на колени, и, прежде чем успел поднять руки, прикрывая лицо, чьи-то сильные пальцы зажали ему рот. 
"Мама!" - мелькнула страшная мысль. 
Мама, одетая в платье Девушки из Сундука, чтобы подманить к себе. 
"Мама, не убивай меня! Не убивай! - пытался вскрикнуть он. - Прости, что я пытался вызвать полицию! Мама, ты так любишь папу - ты поэтому убила Элли, да? Мама, пусти! Ты была так на нее похожа в этой: тени!" 
Но руки не отпускали. Удар за ударом, и руки, сжимающие его. Такие сильные пальцы, такие толстые - вовсе не похоже... Джонни заходился беззвучным криком - такие толстые это были пальцы, - а слышны были только всхлипывающие, жуткие вздохи. 
Дом качался и кренился где-то сбоку, точно грозя обрушиться и задавить Джонни. Старый, огромный дом, где все спят и не видят, как двое молча борются у зеркальной глади бассейна. 
Джонни как-то вдруг сообразил, что это не мама и не Девушка из Сундука. Слишком сильные руки. Но кто в доме сильнее мамы, тверже, суровее? 
Бабушка. Но тело слишком крепкое. Джонни наполовину вырвался, увидал лужайку под луной, брошенное вечернее платье - и руку манекена, рухнувшего на землю, холодного, пластмассового, мертвого. А за спиной Джонни стоял и давил ему на горло кто-то другой. 
Кузен Уильям! 
Но нет запаха коньяка. И руки не дрожат, они тверды. Дыхание чистое и ровное, чуть всхлипывающее. 
Папа! 
"Пап! - пытался крикнуть Джонни. - Нет, нет, не надо!" 
А потом он услышал голос. Что-то маленькое и черное процокало по кафельным плиткам у края бассейна, и Джонни понял. 
- Ты причинил боль матери! - прошептал сдавленный голос. 
"Я не хотел!" - неслышно кричал Джонни. 
- Если бы не ты, она бы и не узнала, что Тьма умерла! - шуршал голос. 
"Я не хотел находить Девушку из Сундука!" - Джонни молча отбивался. 
- Это ее убьет. А если она умрет, мне незачем жить. Кроме нее, у меня не было никого родного двадцать лет, с тех пор, как это все случилось! 
Элли пришла на вечеринку. Они пытались одурачить меня, представить ее как чужую. Но я догадался. Она поднялась наверх в своем вечернем платье, а я напоил ее бренди со снотворным и уложил спать в старом славном сундуке. Никто бы не узнал, если бы ты не заглянул в сундук. Элли бы просто исчезла. Знали бы только я и бабушка! Но ты Темный, ты тоже Тьма, как Элли! - шептал голос. - Когда я вижу тебя, я вижу и ее лицо! Так что... 
Тьма. Рассудок Джонни бился, как пленник. Дядя Флинни! 
Дядя Флинни, почему ты называешь Элли Тьмой? Почему? Твоя сказка на ночь, столько лет все одна и та, дядя Флинни, о прекрасной даме и Тьме... а теперь Тьма стала моей учительницей - за что ты убил ее? Что она тебе сделала?! Почему ты зовешь ее Тьмой? Что значит твоя дурацкая сказка? Я не знаю. 
Не убивай меня, дядя Флинни. Вода такая холодная и блестящая. Я не хочу прятаться под ее холодным блеском. 
Джонни уцепился за дядю Флинни и повалился вперед, так, что оба рухнули в бассейн. Пальцы отпустили его горло. Вода заливала ноздри, пузыри срывались с губ, а они все боролись в темной воде... 
Когда Джонни вынырнул, из глубины за ним поднялся большой пузырь, потом еще несколько. В глубине проглядывали очертания старческого тела. Но то было и все... 
Плача навзрыд, Джонни выкарабкался из бассейна. Когда он увидел валяющийся рядом манекен в вечернем платье - такой одинокий, - его рыдания перешли в крик. Нога наткнулась на что-то маленькое и твердое. Джонни машинально подобрал черную шахматную фигурку, одну из тех, что дядя Флинни всегда воровал с бабушкиной доски. Сжав ее в кулаке, Джонни невидящими глазами смотрел, как затихают волны в бассейне, где заснул навсегда дядя Флинни. Все было так нелепо, так нелепо, что и выдержать нельзя. 
Он повернулся к дому, смаргивая слезы. Зажигали огни, вспыхивали желтые и оранжевые квадраты окон, отец, крича, бежал по лестнице, распахивалась дверь черного хода, а Джонни, плача, опускался на холодный кафель... 

Мама сидела на одном краю кровати, папа - на другом. Джонни уже выплакал все слезы и теперь поглядывал то направо, то налево, то на отца, то мать. 
- Мам! 
Мама не ответила, только слабо улыбнулась и крепко сжала руку Джонни. 
- Мам, ох, мам, - пробормотал Джонни. - Я устал, я не могу заснуть. Почему? Почему, пап? - повернулся к отцу. - Что случилось, пап? Я не понимаю. 
Видно было, что папе тяжело говорить. Но он же ответил. 
- Двадцать лет назад, - проговорил он, - дядя Флинни был женат. Его жена умерла родами. Дядя Флинн очень любил свою жену. Она была очень красивой доброй. А ребенка он возненавидел. Не хотел его видеть. Думал, что это ребенок убил его жену. Ты понимаешь его, правда? Представь, как бы я себя чувствовал, если бы умерла мама? 
Джонни неуверенно кивнул. На самом деле он не очень понимал. 
- Дядя Флинни отдал ребенка в приют. И нам не сказал в какой. А девочка выросла, озлобленная на дядю Флинни за то, что он так с ней обошелся. Она ведь не по своей воле родилась. Понимаешь, сынок? 
- Да, папа. 
- А месяц назад Элли, выросшая уже девочка, нашла нас. И написала письмо. Мы предложили ей место учительницы - это было только справедливо. Думали, что сохраним все в секрете от твоего дяди. Но когда Элли пришла и во время вечера поднялась наверх, дядя Флинни догадался, кто она. 
Отец помолчал немного, закрыв глаза. 
- А потом... потом ты нашел ее на чердаке. Мы пытались все скрыть. Заставить тебя забыть. Бесполезно. Мы не могли забыть сами. Все должно было выплыть. Так много оказалось поставлено на карту - наши жизни, - и мы пытались все замять. Сохранить деньги, репутацию, деловые связи и общественное мнение... хотя все это... на самом деле... не стоит ни черта! 
Джонни опустил голову: 
- Я всюду совал нос... 
- Ты был нашей совестью. Очень действенным символом. Ты весь дом переполошил. Дядя Флинни решил, что это ты причиняешь боль матери. Твоя мама - его сестра - после смерти его жены осталась единственным близким ему человеком. 
- И он хотел изобразить, будто я сам утонул в бассейне... 
Мама внезапно нагнулась и крепко обняла сына: 
- Прости, Джонни. Мы бываем так слепы. Я не думала, что он на такое пойдет... 
- А полиция? 
- Скажем правду. Дядя Флинни убил Элли и покончил с собой. 
Голос матери казался далеким, утомленным и пустым. 
- Дядя Флинни рассказывал мне сказки на ночь, - услышал Джонни собственный голос. - Мам, я все-таки не понимаю. О Тьме и прекрасной супруге рыцаря… 
- Когда-нибудь, когда станешь старше, ты поймешь. Бедняжка Элли. Она всегда была Тьмой. Мир откатывался далеко-далеко. 
-Только больше никаких сказок на ночь, мам. Хорошо? 
- Хорошо, - отозвался мамин голос из усталой темноты. 
Джонни откинулся на подушку. Пальцы его разжались, и на пол со стуком упал и покатился маленький предмет. Джонни заснул прежде, чем черный конь замер на гладком паркете. 

МЕРТВЕЦ НИКОГДА НЕ ВОСКРЕСНЕТ

© Перевод: А. Думеш

Оригинальный текст взят www.raybradbury.ru 

Когда Шерри начала кричать, я покрылся испариной и покрепче ухватился за руль. С заднего сиденья машины до меня донеслись аромат и тепло тела девушки, смешанные с несвежим запахом Вилли и едким амбре Марка. Глубоко вдохнув, я почуял и Хэмпхилла, сидящего рядом со мной впереди, от которого пахло мылом и чистотой. Он пытался поговорить с Шерри, успокоить ее: 
- Шерри, мы сделали это ради тебя. - Хэмпхилл держал девушку за руку. - Пожалуйста, Шерри, послушай, что я скажу. Мы просто вовремя увезли тебя из дома. Ребята Финли, те самые, которые угрожали, собирались выкрасть тебя сегодня. Клянусь, это правда. Ради Бога, успокойся, мы только защищаем тебя. 
Но Шерри не верила Хэмпхиллу. 
В зеркале заднего вида я увидел ее темные сияющие глаза, распахнутые широко, как у загнанного зверя. Машина неслась по дороге со скоростью шестьдесят пять миль в час. 
"Послушай его, Шерри, - подумал я, - старик любит тебя. Черт возьми, дай же ему шанс". 
- Нет! Я не верю вам, - ответила девушка. - Я знаю вы тоже гангстеры! 
Она решила выскочить из машины. Наверное, не знала, что едем мы очень быстро. 
В распахнутой двери машины засвистел ветер, дорога расплывчатым пятном замелькала под колесами. Шерри попыталась вырваться. Марк схватил ее. Раздался выстрел, внезапный крик, и наступила тишина! 
Шерри внезапно угомонилась и вытянулась на заднем сиденье. 
Вилли тупо смотрел на нее, не понимая, что произошло. 
- Останови машину. - Хэмпхилл тронул меня за локоть. 
- Но, шеф... - попытался я возразить. 
- Хэнк, ты не слышал, что я сказал? Тормози! 
Мотор заглох, наступила тишина, лишь стонал океан, омывая кромку утеса. Мы стояли на его вершине. Хэмпхилл развернулся к заднему сиденью и пристально посмотрел на сидящих там людей. 
- Шерри уснула, шеф, - тупо сказал Вилли. - Наверное, просто очень устала. 
Я не стал оборачиваться. А посмотрел на серые облака, затянувшие небо, на кричащих чаек, кружащих в вышине, и на худое длинное лицо Хэмпхилла, измученное, растерянное и побледневшее, ставшее вдруг похожим на резную деревянную маску, растрескавшуюся от жары и иссушенную добела солнцем. 
Волны снова и снова накатывались на берег. И при каждом всплеске воды Хэмпхилл втягивал воздух сквозь маленькие, узкие ноздри. Затем он схватил запястья Шерри, пытаясь нащупать пульс, не нашел его и зажмурился. 
- Шеф, там на утесе стоит дом. - Я вгляделся вдаль. - На случай, если Финли и его ребята бросились в погоню, было бы лучше укрыться там. Готов поспорить, что они чертовски обозлились на нас за такую проделку. - Я замолк. 
Хэмпхилл не слышал ни единого моего слова. Внезапно он стал таким же старым, как древний, битый океанскими ураганами, облупившийся большой особняк, стоящий на краю каменистого утеса. 
Любовь к Шерри ненадолго вернула Хэмпхиллу молодость. Но сейчас соленый морской ветер дул ему прямо в лицо, отбрасывая волосы со лба, унося прочь его новую молодость. И каждая волна словно наносила старику сокрушающие удары, лишая способности что-либо понимать. 
Я завел машину и очень медленно проехал последние полмили до дома на вершине утеса. 
Выбравшись из машины, я хлопнул дверью, чтобы пробудить шефа от кошмара. 
Вчетвером неся Шерри, мы зашли в дом. Ступени крыльца заскрипели у нас под ногами. 
Наверху, в западной комнате с видом на море, мы положили девушку на старый потрепанный диван. Из обивки вылетело облако пыли и словно окутало Шерри тончайшей вуалью, переливающейся в солнечных лучах. Смерть разгладила черты девушки, ее лицо стало прекрасным, словно полированный слоновый бивень, обрамленный волосами темно-каштанового цвета. 
Шеф медленно и осторожно опустился рядом с Шерри и очень тихо, словно ребенок, разговаривающий со сказочной феей, принялся говорить девушке все, что думает о ней. Голос его звучал не так, как голос Хэмпхилла, гуляки и большого любителя пива, или Хэмпхилла, весьма влиятельного человека в городе, или Хэмпхилла, управляющего ипподромом. 
Ветер завывал, заглушая слова, потому что Шерри умерла и день подошел к концу. 

По дороге проехала машина, и я вздрогнул. Если мы действовали не слишком осторожно, ребята Финли могли объявиться здесь в любую минуту. 
Казалось, что комната переполнена. А находиться в ней следовало бы только двоим из всех нас. Я подтолкнул Вилли и кивнул Марку. Ребята вышли, я закрыл дверь, и какое-то время мы стояли в холле, засунув руки глубоко в карманы и размышляя о происшедшем. 
- Не надо было тебе пугать ее, - сказал я. 
- Да брось ты, - ответил Марк, чиркая спичкой по стене и поднося неверной рукой огонек к сигарете. - Она вопила громко, как паровозный гудок. 
- Ты напугал ее своими разговорами, - возразил я. - И вообще, это похищение не было обычным. Mы защищали девчонку от Финли. Ты ведь знаешь, что шеф влюбился в нее по уши. 
- Все, что я знаю, так это то, что мы собирались получить за нее денежки, затем обвинили бы в этом деле Финли, засадили его в тюрьму, а сами бы вышли сухими из воды. 
- В общем, правильно, - тихо проговорил я, - но ты не знаешь деталей. 
Все зависело от того, станет ли Шерри сотрудничать, с нами, когда узнает, что мы действуем ей на благо. Сегодня, когда стало известно, что девчонку преследует Финли, времени на объяснения уже не оставалось. Поэтому мы схватили ее и дали деру. Но по плану мы должны были спрятать ее, затем заманить Финли, дать Шерри взглянуть на этого негодяя и сказать в полиции, что Финли и похитил девушку. Он бы быстренько оказался в тюряге, на этом дело бы и закончилось. 
- Да, проблема лишь в том, - сказал Марк, легким щелчком стряхивая пепел, - что теперь Шерри мертва. Никто не поверит, что ее похитили не мы. Черт подери! - Марк пнул стену остроносым сияющим черным ботинком. - Все, я больше не хочу иметь с ней никакого дела. Она мертва. Ненавижу мертвецов; Давайте завернем ее в брезент, привяжем пару камней и бросим в море где-нибудь на глубине, а потом уберемся отсюда, получим денежки и... 
Дверь открылась. Из нее вышел Хэмпхилл, совершенно бледный. 
- Вилли, иди присмотри за ней, пока я поговорю с ребятами, - сказал он медленно, не задумываясь над словами. 
Вилли просиял от гордости и неловко вошел в комнату. А мы трое двинулись в другую. 
- Шеф, когда мы наконец получим бабки и уберемся отсюда? - Скривив губы, Марк закрыл дверь и прислонился к ней. 
- Деньги? - Шеф произнес это слово с таким выражением, словно нашел на пляже какую-то странную штуковину и пытается понять, что же это такое. - Деньги? - Он непонимающе уставился на Марка. - Мне не нужны никакие деньги. Я участвовал в этом деле не из-за денег. 
Марк переместил вес своего худого тела на одну ногу. 
- Но вы говорили... 
- Я говорил. Я говорил. - Хэмпхилл напряженно вспоминал, приложив пальцы к вискам, словно хотел стимулировать мыслительный процесс. - Я хотел заставить тебя подыграть мне, Марк, и сказал про деньги, не так ли? Но я соврал, Марк, наврал всем вам. Да. Наврал. 
Все, что мне было нужно, - Шерри. Не деньги. А только она. Я собирался заплатить тебе из своего собственного кармана. Не так ли, Хэнк? - Он как-то странно взглянул в мою сторону. - Правда, Хэнк? 
- Правда, - подтвердил я. 
- Так все это, - щеки Марка залились злым румянцем, - вся эта чертова операция была задумана ради воркования двух голубков! 
- Никаких денег! - закричал Хэмпхилл, выпрямляясь. - Никаких денег! Я просто хотел нагнуть рождественскую елку, чтобы насадить на верхушку звезду. А ты... ты всегда говорил, что мне не стоит любить Шерри, говорил, что ничего не получится. Но я все спланировал. Неделя здесь. А затем, когда она получше узнает меня, когда мы запрячем Финли так, что он больше не потревожит мою девочку, - поездка в Мехико. А ты, Марк, чихал своим грязным носом на всю мою любовь, черт тебя подери! 
- Шеф, - усмехнулся Марк, - вам следовало бы заранее объяснить мне, что вы не собираетесь брать деньги за похищенную девчонку. Да, уверяю, врать мне совершенно бесполезно. Вот так вот, шеф, ни к чему было это вранье. 
- Полегче, - пробормотал я. 
- О, конечно, прошу прощения, - сказал Марк, прищурив маленькие зеленые глазки. - Извините. И, кстати, долго мы собираемся здесь сидеть? Пардон, я конечно, излишне любопытен. 
- Я обещал Шерри недельный отдых. Ровно столько мы здесь и пробудем. 
Неделя. От удивления мои брови поползли вверх, но я промолчал. 
- Целая неделя! И мы даже не попытаемся достать деньги и будем сидеть и ждать, пока нас не отыщут полицейские? Прекрасно, шеф, я, конечно, останусь здесь с вами, разумеется, шеф, я с вами. - Марк развернулся, с силой нажал на дверную ручку и, выйдя, хлопнул дверью. 
Правой рукой я уперся в грудь Хэмпхилла, чтобы остановить его. 
- Нет, шеф, - прошептал я. - Он же не живет. Он и не жил никогда. Зачем тратить силы и убивать его? Он мертв, говорю вам. Он родился мертвым. 
Шеф хотел возразить, но в этот момент мы услышали голос из-за двери на другом конце холла. Мы вышли из комнаты, пересекли холл, медленно открыли дверь и осторожно заглянули внутрь. 
Вилли сидел на краю тахты, словно большая серая каменная статуя. Его круглое лицо, наполовину застывшее, а наполовину - оживленное, напоминало камень, по которому скользили тени. 
- Вы просто отдохнете, мисс Бурн, - терпеливо объяснял Вилли, обращаясь к Шерри. - Вы, по-моему, устали. Отдохните немного. Мистер Хэмпхилл часто думает о вас. Так он мне сказал. Он планировал всю эту операцию несколько недель, с того самого вечера, как встретил вас во Фриско. Он даже не спал, все думал о вас... 
Прошло два дня. Я не помню, сколько чаек прокричало и пролетело над нами. Марк считал их, глядя в небо зелеными глазами. И каждой чайке бросал сигаретный окурок, жадно выкуренный до самого основания. А когда клубы дыма вокруг Марка рассеивались, он начинал считать волны или ракушки. 
Я играл в блэк-джек. Медленно раскладывал карты на столе, собирал, снова раскладывал, затем тасовал, снимал колоду и снова метал на стол. Время от времени я посвистывал. Когда проводишь много времени на одном месте, ожидание перестает иметь какое-либо значение. А когда играешь в карты так долго, как это делал я, все вокруг перестает иметь значение. Умереть - так же хорошо, как и жить; ждать - ничуть не хуже, чем торопиться. 
Хэмпхилл проводил время в ее комнате, разговаривая с Шерри, словно в исповедальне - тихо и мягко, нежно и задумчиво. Или же гулял по пляжу, карабкаясь по каменистым утесам. 
Вилли он приказывал сидеть на корточках на камне. И тому приходилось взгромождаться на камень, словно на насест, и пять часов торчать в такой позе под туманным солнцем. Уши его покрывались соленой изморозью, пока он ждал возвращения шефа, чтобы тот позволил спрыгнуть вниз. 
Я играл в блэк-джек. 
Марк пнул стол ногой: 
- Разговаривает, разговаривает, разговаривает - вот все, что он делает наверху ночи напролет, снова и снова, черт подери! Долго мы еще будем здесь торчать? Долго еще будем ждать? 
- Пусть шеф отдыхает так, как ему нравится, - сказал я, кладя на стол несколько карт. 
Марк посмотрел, как я вышел на веранду, закрыл за мной дверь, и хотя я и не уверен, но мне показалось, будто послышался щелчок снимаемой телефонной трубки и диска, который крутят пальцем. 
Вечером туман сгустился еще сильнее, и мы с Хэмпхиллом стояли наверху, в северной комнате, и ждали. 
Хэмпхилл выглянул в окно: 
- Помнишь, как мы увидели ее в первый раз? Как она держалась, как поправляла рукой волосы, как смеялась? Я сразу понял, что мне понадобятся все мое образование, ум и очарование, чтобы завоевать ее ceрдце. Хэнк, скажи, я дурак? 
- Дураки не задают такие вопросы, - сказал я. 
Шеф кивнул на волны, набегающие на камни, в сторону мыса, над которым плыли клочья тумана. 
- Посмотри за этот мысок, Хэнк. Там находится здание старой Калифорнийской миссии. 
- Под водой? 
- На глубине около двадцати футов. 
В ясный день, когда солнечные лучи пронизывают воду, она выглядит словно голубой бриллиант, в середину которого попала миссия. 
- И она все еще там, в целости и сохранности? 
- В основном, да. Говорят, ее построили несколько самых первых падре, но земля постепенно оседала, маленький собор погрузился в океанские глубины. 
В погожие дни можно увидеть его, спокойно лежащим на дне. Может быть, там остались лишь руины, можно представить, что видишь целое здание: окна с витражами, бронзовую колокольню, качающиеся на ветру эвкалипты... 
- Как водоросли, которые колышет прилив, да? 
- Что-то вроде этого. Я хотел, чтобы Шерри увидела это. Хотел побродить у подножия утесов, меж этих огромных камней, поваляться на солнышке. Чтобы оно выжарило из меня старый яд, а из Шерри - все сомнения. Или это мог сделать ветер. Я надеялся, что мне удастся показать Шерри маленький собор, а через день или чуть больше она сможет вздохнуть спокойно посидит рядом со мной на камне. И возможно, мы услышим звон церковного колокола. 
- Этот звук доносится со стороны буйка, - сказал я. 
- Нет, - возразил Хэмпхилл, - буйки находятся очень далеко в море. А колокол звонит где-то под водой, просто надо хорошенько прислушаться, когда затихает ветер. 
- Я слышал сирену! - внезапно закричал я, быстро поворачиваясь. - Полиция! 
- Нет. - Хэмпхилл тронул меня за плечо. - Это просто свистит ветер в щелях утеса. Я бывал здесь и раньше. Я знаю. К этому можно привыкнуть. 
Сердце мое колотилось. 
- И что же мы будем делать дальше, шеф? Я замолчал и посмотрел вниз на бетонную дорогу, мерцающую в ночи и тумане. И увидел машину, которая неслась по дороге, пронзая туман косыми лучами света. 
- Шеф, - сказал я. - Посмотрите в окно. 
- Посмотри сам и скажи, что видишь. 
- Машина. Это седан Финли, я всюду его узнаю! 
- Финли. - Хэмпхилл даже не пошевелился. - Все это случилось из-за него. Его одного я хочу видеть. Финли. - Он кивнул. - Я хочу поговорить с ним. Иди впусти его, только тихо. 

Машина затормозила и остановилась, двери с шумом распахнулись. Из салона высыпали люди, быстро пересекли двор, вбежали на веранду, кто-то бросился к задней двери. Я увидел ружья, покрытые серебристой росой. И белые лица в капельках тумана. 
Внизу позвонили в дверь. 
Я спустился по лестнице, один, безоружный и, сжав зубы, открыл дверь. 
- Заходите, - пригласил я. 
Финли толкнул вперед своего телохранителя. Тот держал ружье наготове и был чрезвычайно удивлен, увидев, что я просто стою на пороге и даже не собираюсь обороняться. 
- Где Хэмпхилл? - требовательно спросил Финли. Еще один головорез стоял прямо за дверью. 
- Он спустится через минуту. 
- Хорошо, что ты не попытался отколоть какой-нибудь номер. 
- Черт подери, - хмыкнул я. 
- Где Шерри? 
- Наверху. 
- Я хочу, чтобы она спустилась. 
- Ах вот как? 
- Мне ударить его? - спросил телохранитель Финли. 
Тот посмотрел вверх на темные ступени и на свет, сочившийся из открывающейся двери. 
- Все в порядке. 
Хэмпхилл очень медленно спускался вниз, шаг шагом, тяжело останавливаясь на каждой ступеньке, будто тело его вдруг стало старым, усталым и дальнейшая жизнь и существование не имели более никакого смысла. Преодолев полпути, шеф увидел Финли. 
- Что тебе надо? - спросил он. 
- Я насчет Шерри, - ответил Финли. 
Я весь сжался. 
- Что насчет Шерри? - как-то приглушенно сказал шеф. 
- Верните ее. 
- Нет, - ответил Хэмпхилл. 
- Может, вы не расслышали? Я сказал, верните сейчас же! 
- Нет, - снова повторил шеф. 
- Я не хочу неприятностей, - сказал Финли, недоумевая по поводу нашего странного поведения. Его взгляд перебегал с моих пустых рук на пустые руки Хэмпхилла. 
- Ты не сможешь забрать ее, - медленно произнес Хэмпхилл. - И никто не сможет. Ее больше нет. 
- Как ты нашел нас? - спросил я. 
- Не твое собачье дело, - сказал Финли, свирепо глядя на нас. - Вы врете! - крикнул он, повернувшись к Хэмпхиллу. - Он врет? - Финли обратился ко мне. 
- Говори тише, - сказал я. - В доме, где есть мертвец, нельзя кричать. 
- Мертвец? 
- Шерри мертва. Она наверху. Вы опоздали. Лучше нам вернуться в город. 
- Я никуда не поеду, пока не увижу ее собственными глазами. - Финли опустил ружье. 
- Нет, - возразил Хэмпхилл. 
- Черта с два. - Финли посмотрел шефу в лицо, которое было похоже на обтянутый кожей череп, белый и твердый. - Ну ладно, девчонка умерла, - сказал он, наконец поверив. Сглотнул слюну. Посмотрел через плечо. - Но мы все равно можем потребовать за нее выкуп, не так ли? 
- Нет, - сказал шеф. 
- Никто, кроме нас, не знает, что она мертва. Мы все еще можем получить деньги. Мы просто возьмем что-нибудь из ее одежды, пряжку, пуговицу, прядь волос. Вы можете оставить Шерри себе, старина Хэмп, с удовольствием окажем вам такую любезность, - заверил шефа Финли. - Нам понадобится лишь несколько ее вещей - кольца или пудреница, чтобы послать папочке и получить выкуп. 
На виске Хэмпхилла начала пульсировать вена. Он подался вперед и застыл, сверкая глазами. 
- Вы можете забрать тело себе, - продолжал Финли. - Мы оставим вас с Шерри здесь, ну а вы, ребята, сможете получить свой срок. 
- Где-то я уже это слышал, - сказал я, вспоминая наш план сделать то же самое с Финли. 
Вот она, жизнь. 
- Отойдите, Хэмпи, - велел Финли, делая шаг вперед. 
Шеф ввел всех в заблуждение: молча отойдя в сторону, он повернулся, будто собираясь проводить Финли наверх, поднялся на две ступени, а затем внезапно бросился вниз, всаживая в грудь Финли одну за другой две пули. 
Я изловчился и выпалил из ружья, которое держал в руках один из ребят Финли. Другой из них, ждавший снаружи, ругнулся, со стуком распахнул дверь и влетел в холл, размахивая револьвером. Увидев, как Хэмпхилл и Финли падают, сцепившись, на пол, он выстрелил и ранил Хэмпхилла в руку. 
Я одним выстрелом уложил второго бандита. Первый стоял, держа на весу свою ужасную окровавленную руку. За задней дверью послышались шаги. 
- Шеф, вы в порядке? - неспешно поинтересовался Вилли, неуклюже спускаясь по лестнице. 
- Наверх! - закричал я, помогая шефу подняться отойти от неподвижного тела Финли. - Вилли, займись им! 
В комнату ворвался третий телохранитель, ожидая, вероятно, что все мы уже валяемся убитые на полу. Я прострелил руку и ему. 
Вилли помог шефу забраться вверх по лестнице и спустился обратно, неся какие-то веревки. На улице было тихо. Я распахнул дверь, и в комнату потянулись клочья тумана, охлаждая мое разгоряченное лицо. Туман пахнул так хорошо, я просто лег у стены и вдыхал этот чудный запах. Невдалеке виднелась припаркованная машина с погашенными фарами, откуда не доносилось ни звука. Мы позаботились обо всех. 
- Ну, Вилли, - сказал я, - давай-ка их свяжем. 

Хэмпхилл, словно большое серое полено, ничком лежал на тахте в западной комнате и прижимал руки к ране. Я прикрыл дверь. 
- Если мы все еще хотим, чтобы у нас что-то выгорело, надо пошевеливаться, - сказал я. 
Шеф приложил к ране белый носовой платок. 
- Вот как это будет выглядеть для полицейских. - Я спокойно посмотрел на него. - Финли и его ребята подрались из-за денег и перестреляли друг друга. Как только мы позвоним в полицию и расскажем эту историю, они найдут всех их здесь. 
Хэмпхилл обессиленно прикрыл глаза. 
- Позже, - задыхаясь, еле слышно произнес он, - позже, Хэнк, не сейчас. 
- Об этом надо поговорить сейчас, - настаивал я, - это важно. 
- Я не хочу оставлять Шерри. 
- Шеф, послушайте, вас тяжело ранили, вам плохо. 
- Позже, Хэнк, - вздохнул он. 
- Хорошо, - холодно, все понимая, ответил я. - Ладно, поговорим позже. 
Внизу ждал Марк, белый как снег. Руки его дрожали, когда он затягивался сигаретой, которую взял из кармана мертвого Финли. 
- Где ты был, когда началась стрельба? - спросил я. 
- Внизу, у лодочного домика, гулял. Я побежал наверх со всех ног. 
- Ты, наверное, стареешь, - хмыкнул я. - О чем ты там договаривался с Финли по телефону? 
Марк вздрогнул, выдохнул дым, потер трясущейся рукой небритую щеку, посмотрел на сигарету, а потом прямо мне в глаза. 
- Этот туман меня достал. И ожидание достало. Все это вымотало меня вот так. - Он провел ребром ладони по горлу. - Шеф наверху, разговаривающий с Шерри - словно капли воды, падающие и падающие мне на макушку. Но я все точно продумал. Ты слушаешь? 
- Говори. 
- Я позвонил Финли, сказал ему, что надул вас и хочу получить свою долю, а они могут забрать девчонку. Я знал, что Финли приедет, мы перебьем всю его банду вместе с ним и они не получат ни гроша. 
- Ты знал это, ну конечно! 
- Ты хочешь сказать, что я вру? 
- Ну конечно, ты во всем был уверен. Завяжется перестрелка. Которая может сработать в твою пользу в обоих случаях. Если мы выиграем, ты останешься с нами. Если победит Финли, ты перекинешься на его сторону, да? 
- Нет, черт возьми! Я просто решил использовать шанс, вот и все. Или нас найдут здесь с Шерри полицейские и мы попадем в газовую камеру, или же это случится с Финли. Я не мог рассказать о своем замысле шефу. Если бы он узнал - пристрелил бы меня. Я перенервничал, пока ждал. Я хотел найти козла отпущения. Им стал Финли. Я просто не подумал, что он доберется сюда так быстро. Поэтому и гулял по пляжу, когда все это началось. Я даже надеялся, что Финли украдет Шерри и тогда мы сможем выбраться отсюда! 
- Может, и так, - кивнул я. - Но кое-что остается непонятным. Шеф уже никуда не пойдет. После того как ты устроил эту заварушку, он уже не сдвинется с места. Что же ты теперь будешь делать, малыш? 
- Долго мы еще будем торчать здесь? - Марк выругался. - Господи! Еще неделю? Месяц? 
- Тут воняет. - Я потянул его из комнаты. - Иди, открой окно. 
Я чертовски устал. Проверив, хорошо ли связаны трое пленников, я вытянулся на тахте. Марк пошел наверх, откуда послышался голос шефа, который с кем-то разговаривал, постанывая от боли. 
Я крепко заснул, и мне приснилось, будто я гуляю под зеленой водой и захожу в ту самую маленькую церковь за тем самым мыском, и рыбы-прихожане плывут рядом со мной. Звонит подводный бронзовый колокол, а большой камень порос водорослями и не поминает заляпанное алтарное полотно, покрывающее кафедру проповедника... 
Проснулся я около четырех утра от тиканья coбственных часов. Каким-то шестым чувством я ощутил что что-то не так. И все оказалось настолько плохо, что у меня даже не осталось времени подумать об этом. Что-то ударило меня по голове. Я упал лицом вперед на пол. И больше ничего не помнил. 
Очнулся я от ужасной головной боли. Попытавшись вглядеться в темноту, я обнаружил, что руки мои связаны. Мне понадобилось лишь пять минут, чтобы освободиться. Я включил свет. 
Двое парней Финли смылись! 
Проклиная себя, я развязал веревки, стягивавшие мои ноги, и бросился наверх. 
Измученный Хэмпхилл крепко спал. Он не пошевелился, даже когда я позвал его по имени. Я тихо прикрыл дверь и пошел в комнату Шерри. 
Тахта, на которой лежала девушка, была пуста. Шерри исчезла... 

Океанские волны набегали, обрушивались на берег и со вздохом скользили обратно, в темные глубины, оставляя пену на песке, скрипящем под моими ногами. 
Прищурившись, я увидел весельную лодку - серую, еле заметную в свете луны, лучи которой с трудом пробивались сквозь туман. 
В лодке находился крупный человек с длинными мощными руками и большой головой. Вилли. 
Марк стоял на берегу, где волны даже не доставали до его маленьких темных туфель. Услышав мои шаги, он обернулся. Я посмотрел на Вилли в лодке. Марк выглядел так, словно не ожидал моего появления. 
- Куда это Вилли собрался? - спросил я. 
Марк тоже посмотрел на Вилли: 
- У него груз. 
- Какой? 
- Брезентовый тюк, замотанный цепями, внутри кирпичи. 
- И что он делает с этим грузом в четыре часа утра? 
- Собирается бросить в воду. Это Финли. 
- Финли? 
- Я не мог спать с ним рядом. И пусть тебе не нравится мой план, но я хочу убрать Финли с дороги. Одним трупом меньше на случай, если явятся полицейские. - Марк посмотрел на мою голову. - Тебя ударили? 
- Около часа назад и связали. Пока вы тут внизу суетились, двое парней Финли освободились и напали на меня. - Я улыбнулся, чтобы выглядеть дружелюбно настроенным. - А потом забрали Шерри и укатили, несколько минут назад. Что ты думаешь об этой истории? 
- Они украли Шерри! - Глаза Марка расширились, рот раскрылся от удивления и ужаса. 
- Ты чертовски хороший актер, - сказал я. 
- Ты о чем? 
- А вот о чем. Почему они не прикончили меня и шефа? Мы пристрелили Финли, так? А почему меня треснули по башке, когда выстрел в брюхо был бы гораздо лучше? Что-то тут не так. 
Все слишком гладко. Ты дважды оказывался здесь, внизу, и всякий раз в тот момент, когда происходили всякие события. 
Все слишком просто - ты возился здесь с телом Финли, предоставив его парням шанс сбежать. 
- Не понимаю, что тебе не нравится, - огрызнулся Марк. - Лично я думаю, что радоваться надо, что Шерри исчезла. Теперь нам не придется торчать здесь нянчиться с Хэмпхиллом! 
- По-моему, ты слишком рад этому, - сказал я. 
Вилли, отплывший в темноте уже довольно далеко обернулся и помахал нам рукой. 
Марк и я наблюдали, как он поднял брезентовый тюк и перебросил его через борт лодки. Раздался громкий всплеск, по воде побежала рябь. 
- О Господи, - простонал я и, медленно взяв Марка за лацканы пиджака и притянув к себе, выдохнул ему в лицо: - Знаешь, что я думаю? Что ты очень хотел выбраться отсюда, скотина. Поэтому треснул меня по голове, связал, затем взял ребят Финли, приволок их к седану, затолкал внутрь, вывел машину на дорогу, припарковал за какими-нибудь кустами, выключил фары, запер двери и вернулся. Неплохо придумано. Шефу ты сказал, что эти головорезы выпутались из веревок, захватили Шерри и умотали. - Я взглянул на Вилли в лодке. - И что все это произошло, пока ты выбрасывал тело в океан - только не тело Финли. 
- Да, это правда! - Марк попытался вырваться, но я крепко в него вцепился. - Ты ничего не сможешь доказать. Я ничего не знаю про Шерри! 
- Надо было тебе застрелить меня, Марк, выглядело бы более убедительно. - Я отпустил его. - Картишки-то ты подтасовал. Я не смогу доказать, что Шерри - там, внутри брезента. Избавиться от Шерри - вот что было важнее всего для тебя, не так ли? Никаких улик. Исчезла навсегда. А это значило, что мы сможем тронуться с места. Нам бы пришлось это сделать. Шеф погнался бы за сбежавшей бандой Финли, чтобы вернуть Шерри. Только эта гонка оказалась бы напрасной, потому что Шерри нет нигде. Потому что она на дне, в сорока футах под водой, рядом с маленькой церковью! 
Вилли развернул лодку и начал неуклюже и медленно грести назад. Я прикурил сигарету, ветер уносил табачный дым прочь. 
- Смешно, что ты решил бросить ее в воду именно здесь. Лучшего места не придумаешь. Если бы шеф узнал, я думаю, ему бы понравилось, что Шерри покоится рядом с бронзовым колоколом в башне. Только причины, по которым ты бросил ее в океан, - все портят, Марк. Ты заляпал грязью то, что могло бы казаться столь прекрасным. 
- Ты не скажешь Хэмпхиллу! 
- Не знаю. Но догадываюсь, что лучше бы нам всем смотаться. Не знаю. 
Вилли, усмехаясь, причалил к берегу. 
- Привет, Вилли, - сказал я. 
- Здорово, Хэнк. Хорошо мы пристроили мистера Финли, да? 
- Конечно, Вилли, конечно. 
- Он оказался не таким уж тяжелым, - озадаченно протянул Вилли. 
Раздался шорох шагов: кто-то спускался по занесенной песком бетонной лестнице, ведущей вниз по утесу. Я знал, что это спускается Хэмпхилл, потому что слышал, как он всхлипывает от боли. 
- Шерри ушла! Шерри исчезла! - стонал он. - Шерри исчезла! - прокричал он, рванувшись к нам с последней ступеньки. 
- Исчезла? - наигранно удивился Марк. 
- Исчезла! - вскрикнул Вилли. Я промолчал. 
- Машины Финли тоже нигде нет. Хэнк, заводи нашу машину, надо догнать их. Они взяли Шерри. - Хэмпхилл увидел лодку. - А это для чего? 
- Я попросил Вилли помочь мне с Финли, - засмеялся Марк. 
- Да, - подтвердил Вилли. - Плюх, и за борт. Он совсем не тяжелый. Легкий, как перышко. 
- Ну и хвастун ты, Вилли. - У Марка дернулась щека. - Эй, Хэнк, иди-ка лучше приготовь машину. 
Может, что-то мелькнуло в моих глазах. Хэмпхилл посмотрел сначала на меня, потом на Марка, затем на Вилли и на лодку. 
- Где... где ты был, Хэнк? Ты помог погрузить Финли и бросить за борт? 
- Нет, я спал. Кто-то ударил меня по голове. 
Волоча ноги, Хэмпхилл двинулся вперед по песку. 
- Что случилось? - закричал Марк. 
- Стой спокойно! - скомандовал Хэмпхилл, засунул руку в один из карманов пальто Марка, затем в другой и вытащил какие-то предметы, блеснувшие в лунном свете. 
Браслет и кольцо Шерри. 
Лицо шефа исказилось так, что на него было страшно смотреть. 
-Так Финли оказался легким, как перышко? Да, Вилли? - глухо сказал Хэмпхилл, невидяще глядя на лодку. 
- Да, сэр, - ответил Вилли. 
- Что ты собирался делать, Марк? - медленно произнес Хэмпхилл. - Продать браслет и кольцо? - Резким движением он указал на Вилли. - Вилли, хватай его! 
Вилли схватил. Марк закричал. Вилли обвил его руками, как удав боа, сжимающий кабана в смертельных объятиях. 
- Ступай с ним в воду, Вилли, - сказал Хэмпхилл. 
- Да, шеф. 
- И возвращайся один. 
- Да, шеф. 
- Шеф, успокойтесь. Не надо, шеф! - заорал Марк, сопротивляясь изо всех сил. 
Вилли двинулся вперед. Первая волна коснулась его ботинок. Затем набежала вторая, мягко окутав ноги Вилли пеной. Марк закричал, и следующая волна обрушилась, зафемела, заглушая человеческий крик, поглотив все звуки в ужасном грохоте. Вилли остановился. 
- Иди, - приказал Хэмпхилл. 
Вилли зашел по колено, глубже, дюйм за дюймом, вода стала доходить ему до живота, до груди. Крики Марка теперь еле доносились, уносимые вдаль ночным ветром. 
Хэмпхилл, словно окаменевшее божество, стоял и смотрел на происходящее. Волна обрушилась на Вилли, покрыв его густой белой пеной, которая растаяла, когда Вилли нырнул, не выпуская Марка, и исчез. Шесть волн набежали и обрушились на берег. 
Затем из глубин поднялась огромная стена воды и выбросила Вилли, одного, к нашим ногам, Он встал, стряхивая воду с рук. 
- Да, шеф. 
- Иди наверх к машине и жди там, - приказал Хэмпхилл. 
Вилли неуклюже двинулся с места. 
Хэмпхилл, прислушиваясь, посмотрел в сторону океана. 
- И что вы теперь собираетесь делать? - спросил я. 
- Не твое собачье дело. 
Шеф двинулся к воде. Я хотел преградить ему дорогу. Но он отпрянул, в руке его оказался пистолет. 
- Иди отсюда. Иди в машину, к Вилли. Я должен явиться на божественную обедню, - произнес Хэмпхилл. - И не хочу опаздывать. Иди же, Хэнк. 
Он вошел в холодную воду и двинулся вперед. Я стоял и смотрел долго-долго, до тех пор, пока мог видеть высокую шагающую фигуру. Затем набежала большая волна и скрыла все в соленых брызгах, брызгах вечности и одиночества... 
Я вскарабкался по утесу к машине, открыл дверь и скользнул на сиденье рядом с Вилли. 
- Где шеф? - спросил он. 
- Я расскажу тебе все утром, - ответил я. 
С Вилли капала вода. 
- Слушай, - сказал я и затаил дыхание. 
Мы услышали, как волны набегают на берег одна за другой, одна за другой, словно аккорды мощного органа. 
- Слышишь их, Вилли? Это Шерри поет сопрано, а шеф - баритоном. Они стоят на церковных хорах, вознося к небесам молитвы во славу Господа. Это настоящее пение, Вилли, послушай, пока есть возможность. Ты никогда не услышишь ничего подобного... 
- Я ничего не слышу, - сказал Вилли. 
- Бедняга, - отозвался я, завел машину и тронулся с места. 

СКЕЛЕТ
© Перевод: М. Пчелинцев

Оригинальный текст взят www.raybradbury.ru

Сколько ни откладывай, а сходить к врачу придется. Мистер Харрис уныло свернул в подъезд и поплелся на второй этаж. "Доктор Берли" - блеснула золотом указывающая вверх стрелка. Увидев знакомого пациента, доктор Берли непременно вздохнет - ну как же, десятый визит на протяжении одного года. И чего он, спрашивается, так страдает, ведь за все обследования заплачено. 
Сестричка вскинула глаза, весело улыбнулась, подошла на цыпочках к стеклянной двери, чуть ее приоткрыла, сунула голову в кабинет. 
- Угадайте, доктор, кто к нам пришел, - прошелестело в ушах Харриса, а затем - ответ, совсем уже еле слышный: 
- Господи Боже ты мой, неужели опять? 
Харрис нервно сглотнул. 
При виде Харриса доктор Берли недовольно фыркнул. 
- И у вас, конечно же, снова боль в костях! - Он нахмурился, чуть поправил очки. - Мой дорогой Харрис, вас прочесали самыми частыми гребешками, какие только известны науке, и не выловили ни одной подозрительной бактерии. Все это - просто нервы. Вот, посмотрим на ваши пальцы. Слишком много сигарет. Дохните на меня. Слишком много белковой пищи. Посмотрим глаза. Недостаток сна. Мои рекомендации? Бросьте курить, откажитесь от мяса, побольше спите. С вас десять долларов. 
Харрис угрюмо молчал. 
- Вы еще здесь? - снова взглянул на него врач. - Вы - ипохондрик. Теперь с вас одиннадцать долларов. 
- А почему же у меня все кости ноют? - спросил Харрис. 
- Знаете, как это бывает, если растянешь мышцу? - Доктор Берли говорил спокойно, вразумительно, словно обращаясь к ребенку. - Так и хочется сделать с ней что-нибудь - растереть, размять. И чем больше суетишься, тем хуже. А оставишь ее в покое - и боль быстро исчезнет. Выясняется, что все твои старания не приносили никакой пользы, а наоборот - шли во вред. То же самое сейчас с вами. Оставьте себя в покое. Примите слабительное, поставьте клизму. Отдохните от этого города, прогуляйтесь в Финикс - вы же полгода туда собираетесь, и все кончается пустыми разговорами. Смена обстановки будет вам очень кстати. 

Пятью минутами позднее мы находим Харриса в ближайшем магазинчике, перелистывающим телефонную книгу. От этих, вроде Берли, зашоренных идиотов - разве дождешься от них элементарного сочувствия, не говоря уж о помощи? Палец, скользивший по списку "ОСТЕОПАТЫ (СПЕЦИАЛИСТЫ по КОСТЯМ)", остановился на М. Мьюнигане. За фамилией этого Мьюнигана не следовало ни обычного "доктор медицины", ни прочих академических аббревиатур, зато его приемная располагалась очень близко: три квартала вперед, потом один направо... 
М. Мьюниган был похож на свой кабинет - такой же темный и маленький, такой же пропахший йодом, йодоформом и прочей непонятной медициной. Зато он слушал Харриса с напряженным вниманием, с живым, заинтересованным блеском в глазах. Сам Мьюниган говорил со странным акцентом - словно и не говорил, а высвистывал каждое слово, наверное - плохие зубные протезы. 
Харрис рассказал ему все. 
М. Мьюниган понимающе кивнул. Да, он встречался с подобными случаями. Кости человеческого тела. Человек забывает, что у него есть кости. Да, да - кости. Скелет. Трудный случай, очень трудный. Дело тут в утрате равновесия, в разладе между душой, плотью и скелетом. 
- Очень, очень сложно, - негромко присвистывал М. Мьюниган. 
Неужели и вправду нашелся врач, понимающий мою болезнь? Харрис слушал как завороженный. 
- Психология, - сказал М. Мьюниган, - корнями своими все это уходит в психологию. 
Он подлетел к унылой грязноватой стене и включил подсветку полудюжины рентгеновских снимков; в воздухе повисли призрачные силуэты бледных тварей, выловленных в пене доисторического прибоя. Вот, вот! Скелет, пойманный врасплох! Вот световые портреты костей, длинных и коротких, толстых и тонких. Мистер Харрис должен хорошо осознать стоящие перед ним проблемы, сложность своего положения. 
Рука М. Мьюнигана указывала, постукивала, шелестела, доскребывала по бледным туманностям плоти, обволакивающим призраки черепа, позвоночного столба, тазовых костей - известковые образования, кальций, костный мозг, здесь, и здесь - тоже, это, то, эти и те и еще другие! Смотрите! 
Харрис зябко поежился. Сквозь рентгеновские снимки в кабинет ворвался зеленый, фосфоресцирующий ветер страны, населенной монстрами Дали и Фузели [Джон Генрих Фузели (1742-1825) - английский художник, иллюстратор и эссеист]. 
И снова тихое присвистывание М. Мьюнигана. Не желает ли мистер Харрис, чтобы его кости были... подвергнуты обработке? 
- Смотря какой, - сказал Харрис. 
Мистер Харрис должен понимать, что М. Мьюниган не сможет ему ничем помочь, если Харрис не будет нужным образом настроен. Психологически пациент должен ощущать необходимость помощи, иначе все усилия врача пойдут впустую. Однако (М. Мьюниган коротко пожал плечами) М. Мьюниган попробует. 
Харрис лежал на столе с открытым ртом. Освещение в кабинете потухло, все шторы были плотно задернуты. М. Мьюниган приблизился к пациенту. 
Легкое прикосновение к языку. 
Харрис почувствовал, что из него вырывают челюстные кости. Кости скрипели и негромко потрескивали. Один из скелетов, тускло светившихся на стене, задрожал и подпрыгнул. По Харрису пробежала судорога, он непроизвольно захлопнул рот. 
М. Мьюниган громко вскрикнул. Харрис чуть не откусил ему нос! Бесполезно, все бесполезно! Сейчас не тот момент! Легкий шорох, шторы поднялись, М. Мьюниган обернулся, прежний энтузиазм сменился на его лице полным разочарованием. Когда мистер Харрис почувствует психологическую готовность к сотрудничеству, когда мистер Харрис почувствует, что действительно нуждается в помощи и готов полностью довериться М. Мьюнигану - тогда появятся какие-то шансы на успех. А пока что гонорар составляет всего два доллара; М. Мьюниган протянул маленькую ладошку. Мистер Харрис должен задуматься. Здесь вот схема, пусть мистер Харрис возьмет ее домой и изучит. Схема познакомит мистера Харриса с его телом. Он должен ощущать свое тело, насквозь, до мельчайшей косточки. Он должен хранить бдительность. Скелет - структура очень странная, громоздкая и капризная. Глаза М. Мьюнигана лихорадочно поблескивали. 
- И - всего хорошего, мистер Харрис. Да, кстати, не хотите ли хлебную палочку? 
М. Мьюниган пододвинул к Харрису банку с длинными, твердыми, круто посоленными хлебными палочками, взял одну из них сам и начал с хрустом грызть. Хорошая вещь - хлебные палочки, очень помогают сохранять... ну... форму. Всего хорошего, мистер Харрис, всего хорошего! 
Мистер Харрис пошел домой. 
На следующий день, в воскресенье, мистер Харрис обнаружил в своем теле бессчетную тьму новых болей и недомоганий. Он провел все утро за изучением миниатюрной, однако абсолютно четкой и анатомически точной схемы скелета, полученной от М. Мьюнигана. 
За обедом Кларисса, супруга мистера Харриса, чуть не довела его до нервного припадка - щелкала суставами своих тонких, удивительно изящных пальчиков, пока мистер Харрис не заткнул уши и не закричал: "Прекрати!" 
После обеда он засел у себя в комнате, ни с кем не общаясь. Кларисса и три ее подружки сидели в гостиной, играли в бридж, смеялись и непрерывно тараторили; Харрис тем временем со все возрастающим интересом ощупывал и изучал каждую часть своего тела. Через час он встал и громко крикнул: 
- Кларисса! 
Кларисса умела не войти, а впорхнуть в комнату; плавные, пританцовывающие движения тела неизменно позволяли ей хоть немножко, хоть на малую долю миллиметра, но все же не касаться ворсинок ковра. Вот и теперь она извинилась перед гостьями и весело влетела в комнату мужа. 
Харрис сидел в дальнем углу, пристально изучая анатомическую схему. 
- Все грустишь, милый, и хмуришься? - Кларисса села ему на колени. - Не надо, пожалуйста, а то мне тоже грустно. 
Даже ее красота не смогла вывести мистера Харриса из раздумий. Он покачал на ноге невесомость Клариссы, затем осторожно потрогал ее коленную чашечку. Округлая косточка, укрытая светлой, своим светом светящейся кожей, чуть пошевелилась. 
- Это что, - судорожно вздохнул Харрис, - так, что ли, и полагается? 
- Что полагается? - звонко расхохоталась Кларисса. - Ты это про мою коленную чашечку? 
- Ей что, так и полагается двигаться? Кларисса удивленно потрогала свое колено. 
- Ой, а ведь и правда! 
- Хорошо, что твоя тоже ползает, - облегченно сказал Харрис. - А то я уже начинал беспокоиться. 
- О чем? 
- Да вот и колено, и ребро. - Он похлопал себя по грудной клетке. - Ребра у меня не до самого низа, вот тут они кончаются. А есть и совсем уж странные - не доходят до середины, а так и болтаются в воздухе, ни на чем! 
Кларисса ощупала свое тело, чуть пониже грудей. 
- Ну конечно же, глупенький, здесь они у всех кончаются. А эти коротенькие, смешные - это называется "ложные ребра". 
- Вот видишь - ложные. Остается только надеяться, что они не позволят себе никаких фокусов, будут вести себя как самые настоящие. 
Шутка получилась предельно неуклюжей. Теперь Харрису страстно хотелось снова остаться в одиночестве. Ведь здесь вот, совсем рядом, только нащупай дрожащими, боязливыми пальцами, лежали дальнейшие открытия, новые, еще более странные археологические находки - и он не хотел, чтобы над ним кто-то смеялся. 
- Спасибо, милая, что пришла, - сказал Харрис. 
- Кушайте на здоровье. 
Маленький носик Клариссы шаловливо потерся о нос Харриса. 
- Подожди! А вот здесь, здесь... - Харрис ощупал сперва свой нос, затем - нос жены. - Ты понимаешь, что тут происходит? Носовая кость доходит только досюда. А все остальное заполнено хрящевой тканью! 
- Ну конечно же, милый! 
Кларисса смешно сморщила хрящевой носик и выпорхнула из комнаты. 
Харрис остался один. Пот быстро переполнял углубления и впадины его лица, неудержимым половодьем заливал щеки. 
Он облизнул губы и закрыл глаза. Теперь... теперь... следующим пунктом повестки дня... что? Да, позвоночник. 
Харрис прошелся рукой по длинному ряду позвонков, примерно так же, как у себя в кабинете - по многочисленным кнопкам, вызывающим операторов и курьеров. Только сейчас в ответ на осторожные нажимы из скрытых в мозгу дверей вырывались бессчетные страхи и кошмары. Позвоночник казался до ужаса незнакомым, единственная ассоциация - хрупкие останки только что съеденной рыбы, разбросанные по холодной фарфоровой тарелке. Харрис отчаянно перебирал маленькие, круглые бугорки. 
- Господи! Господи! 
Зубы Харриса начали выбивать дробь. "Боже милостивый, - думал он, - как же мог я этого не понимать? Все эти годы я существую, имея внутри себя - скелет! Почему все мы считаем себя чем-то само собой разумеющимся? Почему мы не задумываемся о своих телах и своем бытии?" 
Скелет. Жесткий, белесый, суставчатый остов. Нелепый подергунчик, связанный из сухих ломких палочек, пародия на человека - отвратительная, с длинными, вечно трясущимися пальцами, с черепом вместо лица, с черными, пустыми, пялящимися в никуда глазницами. Одна из этих омерзительных штук, которые качаются на цепях в заброшенных, затянутых паутиной чуланах либо отдельными, добела выгоревшими на солнце частями лежат в пустынях вдоль караванных троп. 
Зная все это - разве можно спокойно сидеть? Харрис вскочил на ноги. "Вот сейчас внутри меня, - он схватился за живот, затем за голову, - внутри моей головы находится череп. Гнутая костяная коробка, дающая приют электрической медузе моего мозга, надтреснутая скорлупа с дырами, словно пробитыми выстрелом из двустволки! С костяными гротами и пещерами, куда вмещается и мое осязание, и мой слух, и мое зрение, и все мои мысли. Череп, надежная темница, через крохотные, хрупкие оконца которой мой мозг смотрит на окружающий мир". 
Разве можно так жить? Хотелось хищным хорьком метнуться в этот курятник, в гостиную, чтобы мирное квохтанье сменилось истерическим кудахтаньем, чтобы облаком выдранных перьев заплясали в воздухе карты... Харрис не двинулся с места, но для этого потребовалось отчаянное, почти непосильное усилие. "Спокойно, спокойно, нужно же держать себя в руках. Да, это - откровение, ты должен смело взглянуть ему в лицо, осознать его и прочувствовать". "Так ведь скелет же! - вопило его подсознание. - Я не могу этого принять, да я просто не могу поверить! Это вульгарно, гротескно, ужасно! Все скелеты - кошмар, они трещат, стучат и дребезжат в древних замках, длинными, лениво раскачивающимися маятниками свисают с почерневших дубовых балок..." 
- Милый, иди сюда, я познакомлю тебя с дамами! - Чистый, ясный голос жены доносился не из-за стенки, а с непостижимо огромного расстояния. 
Мистер Харрис встал. Скелет удержал его в вертикальном положении! Эта мерзость внутри, этот наглый захватчик, этот несказанный ужас - он поддерживал руки Харриса, его ноги и голову! Ощущение, словно сзади, за спиной, стоит некто, кому там не место. С каждым новым шагом Харрис все четче осознавал безвыходность своего положения, полную свою зависимость от чужеродного Нечто. 
- Секунду, милая, я сейчас, - бессильно откликнулся Харрис. 
"Брось, возьми себя в руки! - сказал он себе. - Завтра на работу. В пятницу ты должен съездить наконец в Финикс. До Финикса далеко, несколько сотен миль. Ты должен быть в форме, иначе поездка снова отложится, а кто же, кроме тебя, уломает мистера Крелдона инвестировать в твой керамический бизнес? Так что - выше нос!" 
Через секунду он находился уже в обществе дам, знакомился с миссис Уидерз, миссис Эбблмэтт и мисс Кеди; все они содержали внутри себя скелеты, но относились к этому на удивление спокойно, ибо милосердная природа приодела неприглядную наготу ключиц, бедерных и берцовых костей грудями, икрами и пушистыми бровями, красными, капризно надутыми губками и... "Господи! - беззвучно вскрикнул мистер Харрис. - Всякий раз, когда они смеются, разговаривают или едят, проглядывает часть скелета - зубы! Господи, я никогда об этом не думал!" 
- Извините, ради Бога, - судорожно выдохнул он и выбежал из гостиной, выбежал как раз вовремя, чтобы донести свой ленч до клумбы с петуниями. 
Перед сном, пока Кларисса раздевалась, Харрис сидел на кровати и аккуратно подстригал ногти. Вот еще одно место, где скелет выпирает наружу - не только выпирает, но и яростно, агрессивно растет. 
Видимо, он пробормотал нечто подобное вслух - одетая в пеньюар жена села рядом, обняла его за шею, сладко зевнула и сообщила: 
- Милый, так ведь ногти - совсем никакие не кости, это просто ороговевшая эпидерма. 
Харрис отбросил ножницы. 
- А ты точно знаешь? Будем надеяться, что да - так будет уютнее, и будем надеяться... - он обвел взглядом плавные изгибы ее тела, - ...что все люди устроены одинаково. 
- В жизни не видела такого закоренелого ипохондрика. - Кларисса вытянула руку, не подпуская мужа к себе. - Давай, в чем там у тебя дело? Расскажи мамочке все по порядку. 
- Внутри, - сказал он, - что-то у меня внутри не так. Съел, наверное, что-нибудь. 

Весь следующий рабочий день мистер Харрис изучал со все нарастающим раздражением размеры, формы и устройство различных костей своего тела. В десять утра он захотел пощупать локоть мистера Смита и попросил о том разрешения. Мистер Смит недоверчиво нахмурился, однако возражать не стал. После ленча мистер Харрис захотел потрогать лопатку мисс Лорел. Мисс Лорел мгновенно прижалась к нему спиной, мурлыча, как котенок, и зажмурив глазки. 
- А ну-ка прекратите! - резко скомандовал мистер Харрис. - Что это с вами, мисс Лорел? 
Оставшись в одиночестве, он начал думать о своем неврозе. Война уже кончилась, так что все эти психические сдвиги связаны скорее всего с чрезмерной нагрузкой на работе и неопределенностью будущего. Харрис был очень приличным, даже талантливым керамистом и скульптором. Как только представится такая возможность, он съездит в Аризону, возьмет у мистера Крелдона в долг, построит печь для обжига и организует собственную мастерскую. Вот о чем ему нужно беспокоиться, а не о всякой ерунде. Надо же так свихнуться!.. К счастью, он успел познакомиться с М. Мьюниганом - человеком, готовым понять и оказать возможную помощь. Только лучше уж он будет бороться сам, не прибегая, без крайней к тому необходимости, к услугам доктора Берли, или там Мьюнигана. Чужеродное, непонятное ощущение должно пройти. 
Харрис сидел и смотрел в пустоту. 

Чужеродное ощущение и не думало проходить, оно усиливалось. 
Весь вторник и среду Харриса страшно беспокоило, что его эпидерма, волосы и прочие внешние пристройки являют собой весьма жалкую картину, в то время как обволакиваемый ими скелет представляет собой чистую, точную структуру, организованную с предельной эффективностью. Харрис изучал свое угрюмое, со скорбно поджатыми губами, лицо в зеркале; иногда, благодаря некому фокусу освещения, он почти видел череп, ухмыляющийся из-за завесы плоти. 
- Отпусти! - кричал он. - Отпусти меня! Мои легкие! Прекрати! 
Харрис судорожно хватал воздух ртом, ребра давили его, не давали дышать. 
- Мой мозг! Прекрати сжимать мой мозг! 
Ужасающая, невероятная головная боль выжигала из мозга все, подчистую, мысли, как степной пожар - траву. 
- Мои внутренние органы - оставь их, ради Бога, в покое! Не трогай мое сердце! 
Под угрожающими взмахами ребер - бледных паучьих лап, играющих со своей жертвой, - сердце Харриса в ужасе сжималось. 
Кларисса ушла на собрание Красного Креста, Харрис лежал на кровати один, насквозь мокрый от пота. Он пытался хоть как-то себя вразумить - но только острее ощущал дисгармонию между грязной, неряшливой внешней оболочкой и невообразимо прекрасной, чистой и холодной вещью, замурованной внутри. 
Кожа лица: жирная, с явно уже проступающими морщинами. 
А теперь взгляни на белоснежную безупречность черепа. 
Нос: великоват, тут уж не поспоришь. 
А теперь взгляни на крошечные косточки носа, какой он у черепа, вверху, до того места, где отвратительный носовой хрящ начинает формировать этот идиотский, кособокий хобот. 
Тело: толстовато, не правда ли? 
И сравни с ним скелет - стройный, худощавый, с экономными, законченными очертаниями, тонкий и безупречный, как белый богомол. Резная слоновая кость, шедевр какого-нибудь великого восточного мастера. 
Глаза: заурядные, невыразительные, по-идиотски вылупленные. 
А теперь, будь добр, взгляни на глазницы черепа, такие круглые и глубокие, озера тьмы и спокойствия, всеведущие и вечные. Сколько в них ни вглядывайся, взор никогда не отыщет дна их черного понимания. Здесь, в чашах тьмы, кроется вся ирония, и вся жизнь, и все вообще, что есть. 
Сравнивай. Сравнивай? Сравнивай. 
Этот ужас продолжался часами, скелет же, худощавый, занятый какими-то своими проблемами философ, тихо лежал, как изящное насекомое в грубой куколке, лежал, не говорил ни слова и только ждал, ждал... 
Харрис медленно сел. 
- Ну-ка, ну-ка, - воскликнул он, - подожди-ка минутку! Так ты же тоже беспомощный. Я тебя тоже припер. Я могу заставить тебя делать все, абсолютно все, чего только душа пожелает. А ты бессилен сопротивляться! Я скажу: ну-ка двинь своим запястьем, своими фалангами, и - алле-гоп! - они поднимаются, двигаются, и вот я махнул кому-нибудь там рукой! - Харрис расхохотался. - Я прикажу берцовым костям и бедрам начать периодическое движение, и - правой-левой-три-четыре, правой-левой-три-четыре - мы гуляем вокруг квартала. Вот так вот! 
Он помолчал, торжествующе ухмыляясь. 
- Так что тут у нас с тобой пятьдесят на пятьдесят. Игра с равными шансами. Только не игра, а борьба, и мы еще поборемся. В конце концов, из нас двоих только я думаю! Да, да, и это - самое главное! Даже будь ты сильнее, все равно думаю я! 
Безжалостные челюсти сомкнулись, перекусывая мозг Харриса пополам. Харрис закричал. Кости черепа вонзились поглубже и наполнили мозг бесчисленными кошмарами. Затем, пока Харрис хрипел и стонал, они не спеша обнюхали и сожрали эти кошмары, один за другим, вплоть до самого последнего, и тогда все померкло... 

В конце недели он снова отложил поездку в Финикс - по состоянию здоровья. Опустив монетку в уличные весы, он увидел, как медлительная красная стрелка остановилась на цифрах 165. 
Харрис чуть не взвыл. "Сколько уже лет я вешу сто семьдесят пять фунтов. Ну не мог же я так вот, за здорово живешь, взять и потерять сразу десять фунтов!" Он всмотрелся в нечистое, засиженное мухами зеркало - и почувствовал дрожь холодного, нерассуждающего ужаса. "Ты, все это - ты! Думаешь, я не понимаю, что ты там задумал, сучий ты кот!" 
Он тряс кулаком перед своим сухим костлявым лицом, обращаясь - в первую очередь - к своим верхним челюстным костям, к своей нижней челюсти, к черепу и шейным позвонкам. 
- Это все ты, чертова хреновина, все ты! Решил, значит, заморить меня голодом, чтобы я терял вес, так? Отскоблить жир и мясо, чтобы не осталось ничего, только кожа да кости, да? Хочешь отделаться от меня, чтобы ты был самый главный, да? А вот нет и нет! 
Харрис влетел в кафе. 
Фаршированная индейка, картошка со сливками, четыре разновидности овощей, три десерта - ничего этого он не хотел. Он не мог есть, его тошнило. Харрис пересилил себя - но тогда заболели зубы. "Больные зубы, так, что ли? - зло ощерился Харрис. - А я вот буду есть, хоть бы даже каждый мой зуб шатался и клацал, пусть они хоть все повываливаются на тарелку!" 
Голова Харриса пылала, грудную клетку свело, дыхание вырывалось из легких неровными, судорожными толчками, дико ныли зубы - и все же он одержал победу. Пусть и маленькую - но победу! Харрис собирался было выпить молоко, но вдруг передумал и вылил содержимое стакана в вазу с настурциями. "Нет уж, драгоценный ты мой, никакого кальция тебе не будет, ни сегодня, ни потом. Никогда, слышишь, никогда не буду я употреблять пищу, богатую кальцием и прочими веществами, укрепляющими кости. Я, милейший, буду есть для одного из нас, для себя - и никак уж не для тебя". 
- Сто пятьдесят фунтов, - сообщил он жене через неделю. - А вот ты, ты замечаешь, как я изменился? 
- К лучшему, - улыбнулась Кларисса. - Ты, милый, всегда был чуть толстоват для своего роста. А теперь, - она потрепала мужа по подбородку, - у тебя такое сильное, мужественное лицо, все линии четкие, определенные. 
- Да не мои это линии, а этой погани! Значит, он нравится тебе больше меня, так, что ли? 
- Он? Кто такой "он"? 
За спиной Клариссы, в зеркале, сквозь плотскую гримасу ненависти и отчаяния проглядывала спокойная, торжествующая улыбка черепа. 
Продолжая негодовать, Харрис закинул себе в рот несколько таблеток пивных дрожжей. Единственный способ прибавить в весе, когда организм почти не принимает пищу. Кларисса посмотрела на бутылочку с таблетками. 
- Милый, - удивилась она, - если ты набираешь вес ради меня, так не надо. Правда не надо. 
"Ну неужели ты не можешь заткнуться!" - хотелось крикнуть Харрису. 
Кларисса заставила мужа лечь, положить голову ей на колени. 
- Милый, - сказала она, - последнее время я за тобой наблюдаю. Тебе... тебе очень плохо. Ты ничего не говоришь, но вид у тебя просто страшный, какой-то затравленный. Ночью ты ни минуты не лежишь спокойно, все время дрожишь, мечешься. Возможно, стоит обратиться к психиатру, однако я заранее знаю, что он тебе скажет. Я сложила вместе все твои намеки и нечаянные оговорки. Так вот, ты и твой скелет - одно неделимое целое, одна неделимая страна, где свобода и справедливость в равной степени принадлежат каждому. Соединенные, вы выстоите, разъединенные - падете. Вы должны ладить, как немолодая уже, притершаяся семейная пара, а если ничего не получается - сходи к доктору Берли. Только сперва расслабься. Это же типичнейший порочный круг: чем больше ты суетишься и тревожишься, тем сильнее выпирают твои кости, давая тебе новый повод для тревог. Да и кто, в конце концов, зачинщик всей склоки - ты или эта безымянная сущность, которая, если тебе верить, прячется позади твоего пищеварительного тракта? 
Харрис закрыл глаза. 
- Я. Пожалуй, что и я. А ты продолжай, говори мне, говори. 
- Поспи, - сказала Кларисса. - Поспи и забудь. 

Первую половину дня Харрис летал как на крыльях, но к вечеру заметно поувял. Хорошо, конечно, так вот валить все на неумеренное воображение, но ведь этот конкретный скелет действительно огрызается, да еще как! 
После работы Харрис решительно направился к М. Мьюнигану. Через полчаса он свернул за нужный угол, увидел фамилию "М. Мьюниган", написанную на стеклянной табличке золотыми, почти облупившимися буквами, - и в тот же самый момент все его кости словно сорвались с привязи, выплеснули в тело жгучую, ни с чем не сравнимую боль. Ослепленный и оглушенный, Харрис зажмурился и побрел, пьяно раскачиваясь, прочь. Глаза он открыл только за углом, на главной улице; вывеска М. Мьюнигана исчезла из виду. 
Боль отпустила. 
Значит, М. Мьюниган способен помочь. Если одна его фамилия вызывает такую яростную реакцию, нет никаких сомнений, что он действительно способен помочь. 
Но не сегодня. Каждая попытка Харриса вернуться к дому с облупленной вывеской неизменно кончалась новым взрывом боли. Мокрый от пота, он бросил бесполезное занятие и направился в ближайший бар. 
Пересекая полутемный зал, он ненадолго задумался: а не лежит ли значительная часть вины на плечах того самого М. Мьюнигана? В конце концов, кто как не Мьюниган привлек внимание Харриса к скелету?.. 
Мысль плотно засела в голове, затем потянулось все дальнейшее. Не может ли быть, что М. Мьюниган пытается использовать его в каких-то своих, гнусных целях?.. В каких целях? С какой стати? Да нет, глупости, его и подозревать-то не в чем. Просто такой себе плюгавенький докторишка. Пытается помочь. Мьюниган и его банка хлебных палочек. Смешно. М. Мьюниган-нормальный парень... 
В баре Харрис увидел здоровую, ободряющую, пробуждающую надежды картину. У стойки стоял высокий, толстый, да какой там "толстый" - круглый, как шар, мужчина. Он пил пиво, кружку за кружкой. Вот кто добился настоящего успеха. Харрис с трудом подавил желание подойти, хлопнуть толстяка по плечу и поинтересоваться, как это ему удалось настолько хорошо упрятать свои кости. И вправду, скелет любителя пива был упакован надежно, даже роскошно. Мягкие подушки жира здесь, упругие наслоения того же жира там, несколько круглых, как люстры, горбов жира под подбородком. Бедный скелет пропал, погиб - из этой китовой туши ему не вырваться. Если он и делал когда-нибудь такие попытки, то был быстро сломлен и прекратил сопротивление - в настоящий момент на поверхности толстяка нельзя было заметить ни малейших следов его костлявого партнера. 
Ну что тут скажешь? Остается только завидовать. Утлой лодочкой Харрис приблизился к океанскому лайнеру, заказал себе рюмку, выпил и решился заговорить. 
- Эндокринная система? 
- Ты меня, что ли, спрашиваешь? - удивленно повернул голову толстяк. 
- Или диета такая специальная? - продолжил Харрис. - Вы уж меня простите, ради Бога, только я, как вы сами видите, совсем дохожу. Никак не могу набрать вес - все вниз и вниз. Мне бы вот такой, как у вас, желудок! А как вышло, что вы его натренировали - боялись чего-нибудь или что? 
- Ты, - громко объявил толстяк, - совсем назюзюкался. Но это ничего, я люблю пьяниц. - Он заказал выпивку себе и Харрису. - Слушай внимательно, я расскажу все, как есть. Слой за слоем, двадцать лет не переставая, сопливым юнцом и зрелым мужчиной я строил это. 
Он подхватил снизу свое огромное, словно глобус, брюхо и начал лекцию по гастрономической географии. 
- Это же тебе не тяп-ляп, бродячий цирк какой-нибудь - разбили ночью, перед рассветом шатер, расставили-разложили там всякие чудеса - и готово. Нет, я выращивал свои внутренние органы, словно все они - породистые собаки, кошки и прочие животные. Мой желудок - розовый персидский кот, толстый и сонный. Время от времени он просыпается, чтобы помурлыкать, помяукать, поворчать, порычать и стребовать с хозяина горсть шоколадных конфеток. Если я хорошо кормлю свой желудок, он готов ходить передо мной на задних лапах. Кишки же мои, дорогой друг, это редчайшие бразильские анаконды, толстые, гладкие, скрученные в тугие кольца и пышущие безупречным здоровьем. Я забочусь о них, обо всем этом своем зверье, слежу, чтобы они были в форме. Из страха перед чем-нибудь? Возможно. 
По этому поводу следовало выпить - что и было сделано. 
- Набрать вес? - Толстяк перекатил слова во рту, как нечто вкусное. - Вот, послушай, что для этого нужно. Заведи себе склочную, болтливую жену, а заодно - чертову дюжину родственничков, способных из-за любого, самого невинного бугорка вспугнуть целый выводок кошмарных неприятностей. Добавь сюда щепотку деловых партнеров, чья первая, чуть ли не единственная цель в жизни - вытащить из твоего кармана последний, случайно завалявшийся там доллар - и ты на верном пути. Почему? Ты и сам не заметишь, как начнешь - абсолютно бессознательно! - отгораживаться от них жиром. Создавать эпидермиальные буферные государства, строить органическую китайскую стену. Вскоре ты поймешь, что еда - единственное в мире удовольствие. Но все эти беды и беспокойства должны происходить от внешних источников. К сожалению, многим людям просто не о чем особенно тревожиться, в результате они начинают грызть сами себя и теряют вес. Окружи себя максимальным количеством мерзких, отвратительных людишек, и в самое кратчайшее время у тебя нарастет хорошая, - толстяк похлопал себя по шарообразному брюху, - трудовая мозоль. 
С этими словами он направился, сильно покачиваясь, к двери и окунулся в темные волны ночи. 
- А ведь именно это доктор Берли мне и втолковывал, - сказал себе Харрис. - Ну разве что чуть другими словами. Если я все-таки сумею съездить в Финикс... 
Дневное время, когда в добела выгоревшем небе висит желтое, безжалостное солнце, не очень подходит для пересечения Мохавской пустыни; вскоре по выезде из Лос-Анджелеса Харрис оказался в раскаленном пекле. Движение на шоссе почти замерло - зачастую ни спереди ни сзади не было видно ни одной машины. Харрис постукивал пальцами по баранке. Одолжит там Крелдон эти деньги, необходимые для организации самостоятельного дела, или нет - все равно хорошо, что поездка в Финикс состоялась. Смена обстановки - великая вещь. 
Машина рассекала обжигающий кипяток пустынного воздуха. Один мистер X. сидел внутри другого мистера X. Один из них взмок от пота, второй - возможно - тоже. Один из них чувствовал себя довольно погано, второй - возможно - тоже. 
На очередном повороте внутренний мистер X. неожиданно сдавил плоть внешнего, заставив его резко дернуть раскаленную баранку. 
Машина слетела с дороги, в бурлящую лаву песка, и развернулась боком. 
Пришла ночь, поднялся ветер, металлический горбик, выпирающий из песка, так и оставался немым. Водители немногих пролетавших мимо машин ничего не замечали - машина Харриса закончила свой путь так неудачно, что с шоссе ее почти не было видно. Мистер Харрис лежал без сознания, но затем услышал завывания ветра, почувствовал на щеках уколы песчинок и открыл глаза. 
В горячечном, полубезумном своем состоянии он потерял шоссе. Все утро Харрис описывал по пустыне круг за бесчисленным кругом; его воспаленные, забитые песком глаза почти ничего не видели. В полдень он прилег в жалкой тени чахлого колючего кустика. Солнце рубило Харриса бритвенно-острым мечом, рассекало его - до костей. В небе кружили стервятники. 
Харрис с трудом разлепил спекшиеся, утратившие чувствительность губы. 
- Вот так, значит? - хрипло прошептал он. - Не мытьем, так катаньем? Ты загоняешь меня по этому аду, заморишь голодом и жаждой, убьешь. - Он сглотнул набившийся в рот песок. - Солнце прожарит мою плоть, и ты сможешь выглянуть наружу. Стервятники мной пообедают, и вот уже ты будешь лежать один, лежать и торжествующе ухмыляться. Куски добела выгоревшего ксилофона, разбросанные стервятниками - известными любителями бредовой музыки. Да, ты будешь в полном восторге. Свобода. 
Харрис шел по пустыне, дрожавшей и пузырившейся под безжалостным потоком солнечного света, затем споткнулся, упал ничком и стал проталкивать в свои легкие маленькие глотки огня. Воздух превратился в голубое, как у спиртовки, пламя, в этом пламени жарились и никак не могли прожариться кружившие над головой стервятники. Финикс. Шоссе. Машина. Вода. Жизнь. 
-Эй! 
Оклик донесся откуда-то издалека, из голубого спиртовочного пламени. 
Мистер Харрис попытался сесть. 
- Эй! 
Снова тот же голос. И снова. И хруст торопливых шагов. 
Харрис издал вопль неизмеримого облегчения, встал и тут же рухнул на руки человека в форме и со значком. 

Вытаскивание и починка машины оказались делом долгим и скучным; Харрис добрался до Финикса в таком состоянии ума и настроении, что деловая операция превратилась для него в тупую, бессмысленную пантомиму. Он договорился с мистером Крелдоном, получил заем, но и деньги не значили ровно ничего. Эта штука, засевшая внутри его, как белый, ломкий меч - в ножнах, портила ему работу, мешала есть, придавала какой-то жутковатый оттенок его любви к Клариссе, не позволяла даже доверять автомобилю. Случай в пустыне преисполнил Харриса паническим ужасом. Преисполнил до мозга костей - если, конечно, здесь уместна ирония. 
Смутно, словно издалека, до Харриса донесся собственный его голос, благодаривший мистера Крелдона за деньги. Затем Харрис включил зажигание, и снова под колесами машины полетели долгие мили. На этот раз он выбрал путь через Сан-Диего, чтобы избежать пустынного участка шоссе между Эль-Сентро и Бомонтом. Лучше уж ехать вдоль побережья, нету больше доверия к этой пустыне. Но... осторожнее, осторожнее! Соленые волны грохотали о берег, со змеиным шипением набегали на пляжи Лагуны. Песок, рыбы и рачки очистят кости от плоти ничуть не хуже стервятников. Так что помедленнее, помедленнее, особенно на тех поворотах, откуда можно слететь в воду. 
Да у меня что, совсем крыша съехала? 
И к кому же прикажете обратиться? К Клариссе? К Берли? К Мьюнигану? К костоправу. К Мьюнигану. На том и порешим. 

- Здравствуй, милый! 
Жесткость зубов и челюстных костей, ощущавшаяся через страстный поцелуй Клариссы, заставила Харриса страдальчески поморщиться. 
- Здравствуй, - откликнулся он, вытирая губы запястьем и пытаясь унять дрожь. 
- Ты похудел; да, милый, а это твое дело?.. 
- Кажется, все в порядке. Да, все в порядке. Кларисса снова бросилась к нему на шею. 
За обедом они изо всех сил старались изобразить приподнятое настроение; старалась, собственно говоря, одна Кларисса, Харрис только слушал ее смех и трескотню. Затем Харрис начал ходить кругами вокруг телефона; несколько раз он брался за трубку, но тут же отдергивал руку. 
На пороге гостиной появилась Кларисса, в пальто и в шляпке. 
- Прости, милый, но я ухожу. И не нужно, не нужно так кукситься! - Она ущипнула мужа за щеку. - Я вернусь из Красного Креста часа через два, ну через три, а ты ложись пока и дрыхни. Мне просто необходимо идти. 
Как только хлопнула наружная дверь, Харрис бросился к телефону. 
- М. Мьюниган? 

Едва успел Харрис положить трубку, как мир взорвался оглушительной болью. Каждая его кость раздирала тело невероятными, в самом страшном кошмаре невообразимыми муками. Пытаясь хоть немного сдержать эту атаку, Харрис проглотил весь в доме аспирин, и все равно через час, когда у дверей позвонили, он лежал уже пластом, обливаясь потом и слезами, судорожно хватая воздух. Он не мог не то что встать, но даже пошевелиться. 
- Входите! Входите, ради всего святого! 
В гостиную вошел М. Мьюниган; слава Богу, Кларисса не заперла дверь. 
Мистер Харрис выглядит ужасно, совершенно ужасно!.. Маленький и темный, М. Мьюниган стоял в самой середине гостиной. Харрис бессильно кивнул. Боль крушила его тело тяжелыми кувалдами, рвала острыми железными крюками. При виде выпирающих костей Харриса глаза М. Мьюнигана заблестели. Да, я вижу, что сегодня мистер Харрис психологически готов принять помощь. Или я ошибаюсь? Харрис снова кивнул и всхлипнул. Как и в прошлый раз, М. Мьюниган говорил, присвистывая. Этот свист как-то там связан с его языком. Да какая, собственно, разница? Полуослепшим от слез глазам Харриса показалось, что маленький М. Мьюниган становится еще меньше, вроде как съеживается. Ерунда, конечно. Воображение. Всхлипывая и задыхаясь, Харрис поведал историю своей поездки в Финикс. 
М. Мьюниган пылал сочувствием. Этот скелет - да он же предатель, диверсант! Ничего, мы с ним разберемся, разберемся раз и навсегда! 
- Мистер Мьюниган, - бессильно выдохнул Харрис, - я... раньше я этого не замечал. Ваш язык. Круглый, и вроде трубочкой. Он что, пустой внутри? Глаза, глаза ничего не видят. Бред у меня. Что мне делать? 
М. Мьюниган негромко высвистывал какие-то сочувственные слова, подходил все ближе. Не может ли мистер Харрис расслабиться в своем кресле и открыть рот? Свет в гостиной был уже потушен. М. Мьюниган заглянул в широко распахнутый рот Харриса. А нельзя ли еще чуть-чуть пошире? В тот, первый раз помочь Харрису было трудно, даже невозможно, ведь этому противились и плоть, и кости. Ну а теперь сотрудничество плоти обеспечено, и пусть себе скелет протестует, сколько хочет. 
Голос М. Мьюнигана, доносившийся из темноты, казался каким-то маленьким-маленьким, совсем крошечным, присвистывание стало высоким и пронзительным. Ну вот, сейчас. Расслабьтесь, мистер Харрис. Начинаем! 
Что-то начало выламывать нижнюю челюсть Харриса, словно во все стороны одновременно, что-то придавило ему язык, что-то забило гортань. Харрис отчаянно попытался вздохнуть. Пронзительный свист. Он не мог, совсем не мог дышать! Что-то заползло ему в рот, мячиком вздуло щеки, взорвало челюсти. Что-то, похожее на струю кипятка, протиснулось в носоглотку, колоколом загремело в ушах. 
- А-а-а-а! - завопил задыхающийся Харрис. Его голова - голова со взломанным, вдребезги разбитым черепом - безвольно повисла; в легких полыхнул адский, мучительный огонь. 
Через мгновение Харрис снова обрел способность дышать. Наполненные слезами глаза широко раскрылись. Харрис закричал. Кто-то раскачивал его ребра, выламывал их, собирал в охапку, как хворост. Боль, страшная боль! Харрис осел на пол, из его рта с хрипом вырывался горячий воздух. 
В глазах Харриса фейерверком вспыхивали искры, пылали яркие пятна; он чувствовал, как расшатываются, а затем и вовсе исчезают кости рук, ног... Прошло еще какое-то время, и он сумел разглядеть гостиную, полускрытую пеленой слез. 
В гостиной никого не было. 
- М. Мьюниган? Бога ради, мистер Мьюниган, где вы? Помогите мне! 
М. Мьюниган исчез. 
- Помогите! 
А потом Харрис услышал. 
Из глубочайших подземелий его тела доносились крошечные, невероятные звуки - негромкое потрескивание и поскрипывание, похрупывание и почмокивание, и быстрый сухой хруст, словно там, в кроваво-красной мгле, крошечная изголодавшаяся мышь умело и прилежно обгладывала... что?! 

Кларисса шла по тротуару, высоко подняв голову, и вспоминала собрание Красного Креста. Сворачивая на улицу Сент-Джеймс, она чуть не столкнулась с маленьким темным человечком, от которого густо несло йодом. 
Кларисса тут же забыла бы про случайного встречного, не извлеки он в этот самый момент из-под пальто нечто длинное, белесое и до странности знакомое. Вытащив непонятный предмет, он начал его грызть, как леденцовую палочку. Когда с утолщением на конце было покончено, человек сунул внутрь своей белой конфеты узкий, ни на что не похожий язык и начал с очевидным удовольствием высасывать начинку. Пока он грыз свое необыкновенное лакомство, Кларисса дошла до своего дома, повернула ручку и исчезла за дверью. 
- Милый? - окликнула она с порога и улыбнулась. - Где ты, милый? 
Кларисса закрыла входную дверь, миновала прихожую, вошла в гостиную. 
- Милый... 
Она двадцать секунд смотрела на пол и пыталась что-нибудь понять. 
И закричала. 

Снаружи, в густой тени платанов, маленький человечек проделал в длинной белой палке ряд дырочек, затем слегка оттопырил губы и негромко сыграл на этом импровизированном инструменте короткий, печальный мотивчик, аккомпанируя кошмарному, пронзительному завыванию Клариссы, стоявшей посреди гостиной. 
Если вспомнить детство, сколько раз случалось Клариссе, бегая по пляжу, раздавить медузу и взвизгнуть. А обнаружить целенькую, с желатиновой кожицей, медузу у себя в гостиной - в этом и совсем нет ничего страшного. Ну - отступишь на шаг, чтобы не раздавить. 
Но когда медуза обращается к тебе по имени... 

ЖИЛА-БЫЛА СТАРУШКА

© Перевод: Р. Облонская

- Нет-нет, и слушать не хочу. Я уже всё решила. Забирай свою плетёнку – и скатертью дорога. И что это тебе взбрело в голову? Иди, иди отсюда, не мешай: мне ещё надо вязать и кружева плести, какое мне дело до всяких чёрных людей и их дурацких затей! 
- Темноволосый молодой человек весь в чёрном стоял, не двигаясь, и слушал тётушку Тилди. А она не давала ему и рта раскрыть. 
- Слышал, что я сказала! Уж если тебе невтерпёж со мной потолковать, что ж, изволь, только не обессудь, я покуда налью себе кофе. Вот так то. Был бы повежливей, я бы и тебя угостила, а то ворвался с таким важным видом, даже и постучать-то не подумал. Будто это он тут хозяин. 
Тётушка Тилди пошарила у себя на коленях. 
- Ну вот, теперь со счёту сбилась – которая же это была петля? А всё из-за тебя. Я вяжу себе шаль. Зимы нынче пошли страх какие холодные, в доме сквозняки так и гуляют, а я старая стала и кости все высохли, надо одеваться потеплее. 
Чёрный человек сел. 
- Этот стул старинный, ты с ним поосторожней, - предупредила тётушка Тилди. – Ну давай, что ты там хотел мне сказать, я слушаю со вниманием. Только не ори во всю глотку и не смей таращить на меня глаза, какие-то в них огоньки чудные горят. Господи помилуй, у меня от них прямо мурашки бегают. 
Фарфоровые, расписанные цветами часы на камине пробили три. В прихожей ждали какие-то люди. Неподвижно, точно истуканы, стояли они вокруг плетёной корзины. 
- Так вот насчёт этой плетёнки, - сказала тётушка Тилди. – Где ж это я видела такую корзину? И вроде бы не так уж давно, года два назад. Сдаётся мне... А, вспомнила. Да это же, когда померла моя соседка миссис Дуайр. 
Тётушка Тилди в сердцах поставила чашу на стол. 
- Так вот ты с чем пожаловал? А я-то думала, ты хочешь мне что-нибудь продать. Ну, погоди, к вечеру приедет из колледжа моя Эмили, она тебе покажет, где раки зимуют! На прошлой неделе я послала ей письмо. Понятно, я не написала, что здоровье у меня уж не то и бойкости прежней тоже нет, только намекнула, что хочу её повидать – соскучилась, мол. Нью-Йорк-то отсюда за тридевять земель. А ведь Эмили мне всё равно как дочка. Вот погоди, она тебе покажет, любезный мой. Она тебя так шуганёт из этой гостиной, и ахнуть не успеешь... 
Чёрный человек посмотрел на тётушку Тилди с жалостью – мол, устала, бедняжка. 
- А вот и нет! – огрызнулась она. 
Полузакрыв глаза, расслабив всё тело, гость покачивался на стуле взад-вперёд, взад-вперёд. Он отдыхал. Неужто и ей не хочется отдохнуть? – казалось, бормотал он. Отдохнуть, отдохнуть, сладко отдохнуть... 
- Ах, чтоб тебе пусто было. Смотри, что выдумал! Этими самыми руками – не глади, что они такие костлявые, - я связала сто шалей, двести свитеров и шестьсот грелок на чайники! Уходи-ка ты подобру-поздорову, а когда я сдамся, тогда вернешься, может, я с тобой потолкую, - перевела разговор тётушка Тилди. – Давай-ка я лучше расскажу тебе про Эмили, про моё милое дорогое дитя. 
Она задумалась, покивала головой. Эмили... у неё волосы точно золотой колос и такие же шелковистые. 
- Не забыть мне день, когда умерла её мать; двадцать лет назад это был, и Эмили осталась со мной. Оттого-то я злюсь на вас да и на ваши плетёнки. Где это слыхано, чтоб за доброе дело человека в гроб уложили? Нет, любезный, не на такую напал. Помню я... 
Тётушка Тилди умолкла; воспоминание кольнуло ей сердце. Много-много лет назад, под вечер, она услышала слабый, прерывающийся голос отца. 
- Тилди, - шепнул он, - как ты будешь жить? Ты такая неугомонная, вот никто рядом и не останется. Поцелуешь, да бежишь прочью Пора бы угомониться. Вышла бы замуж, растила бы детей. 
- Я люблю смеяться, дурачиться и петь, папа! – крикнула в ответ Тилди. – Я не из тех, кто хочет замуж. Мне не найти жениха по себе, у меня своя философия. 
- Какая такая у тебя философия? 
- А вот такая: у смерти ума ни на грош! Надо же – утащить у нас маму, когда мама была нам нужней всего! По-твоему, это разумно? 
Глаза отца повлажнели, стали грустные, пасмурные. 
- Ты права, Тилди, права, как всегда. Но что же делать? Смерти никому не миновать. 
- Драться надо! – воскликнула Тилди. – Бить её ниже пояса! Не верить в неё! 
- Это невозможно, - печально возразил отец. – Каждый из нас встречается со смертью один на один. 
- Когда-нибудь всё перемениться, папа. Отныне я кладу начало новой философии! Да ведь это просто дурость какая-то живёшь совсем недолго, а потом, оглянуться не успеешь, тебя зароют в землю, будто ты зерно; только ничего из тебя не вырастет. Что ж тут хорошего? Люди лежат в земле миллион лет, а толку никакого. И люди-то какие – милые, порядочные или уж, во всяком случае старались быть получше. 
Но отец не слушал. Он вдруг побелел и как-то выцвел, точно забытая на солнце фотография. Тилди попыталась удержать его, отговорить, но он всё равно умер. Она повернулась и убежала. Не могла она оставаться: ведь он сделался холодным и самим этим холодом отрицал её философию. Она на похороны не пошла. Ничего она не стала делать, только открыла тут в старом доме, лавку древностей и жила одна-одинёшенька, пока не появилась Эмили. Тилди не хотела брать девочку. Вы спросите, почему? Да потому, что Эмили верила в смерть. Но мать Эмили была старинной подругой Тилди, и Тилди обещала ей не оставить сироту. 
За все эти годы никто, кроме Эмили, не жил со мной под одной крышей, - рассказывала тётушка Тилди чёрному человеку. – Замуж я так и не вышла. Страшно подумать – проживёшь с мужем двадцать, тридцать лет, а потом он возьмёт да и умрёт прямо у тебя на глазах. Тогда все мои убеждения развалились бы точно карточный домик. Вот я и пряталась от людей. При мне о смерти никто и заикнутся не смел. 
Чёрный человек слушал её терпеливо, вежливо. Но вот он поднял руку. Она ещё и рта не раскрыла, а по его тёмным, с холодным блеском, глазам видно было: он знает наперёд всё, что она скажет. Он знал, как она вела себя во время второй мировой войны, знал, что она навсегда выключила у себя в доме радио, и отказалась от газет, и выгнала из своей лавки и стукнула зонтиком по голове человека, который непременно хотел рассказать ей о вторжении, о том, как длинные волны неторопливо накатывались на берег и, отступая, оставляли на песке цепи мертвецов, а луна молча освещала этот небывалый прилив. 
Чёрный человек сидел в старинном кресле-качалке и улыбался: да, он знал, как тётушка Тилди пристрастилась к старым задушевным пластинкам. К песенке Гарри Лодера "Скитаясь в сумерках", и к мадам Шуман-Хинк, и к колыбельным. В мире этих песенок всё шло гладко, не было ни заморских бедствий, ни смертей, ни отравлений, ни автомобильных катастроф, ни самоубийств. Музыка не менялась, изо дня в день она оставалась всё той же. Шли годы, тётушка Тилди пыталась обратить Эмили в свою веру. Но Эмили не могла отказаться от мысли, что люди смертны. Однако, уважая тётушкин образ мыслей, она никогда не заговаривала о... о вечности. 
Чёрному человеку всё это было известно. 
- И откуда ты всё знаешь? – презрительно фыркнула тётушка Тилди. – Короче говоря, если ты всё ещё не совсем спятил, так и не надейся – не уговоришь меня лечь в эту дурацкую плетёнку. Только попробуй тронь, и я плюну тебе в лицо! 
Чёрный человек улыбнулся. Тётушка Тилди снова презрительно фыркнула. 
- Нечего скалиться. Стара я, чтоб меня обхаживать. У меня душа будто старый тюбик с краской, в ней давным-давно всё пересохло. 
Послышался шум. Часы на каминной полке пробили три. Тётушка Тилди метнула на них сердитый взгляд. Это ещё что такое? Они ведь, кажется, уже только что били три? Тилди любила свои белые часы с золотыми голенькими ангелочками, которые заглядывали на циферблат, любила их бой, точно у соборных колоколов – мягкий и словно бы доносящийся издалека. 
- Долго ты намерен тут сидеть, милейший? 
- Да, долго. 
- Тогда уж не обессудь, я подремлю. Только смотри не вставай с кресла. И не смей ко мне подкрадываться. Я закрываю глаза просто потому что хочу соснуть. Вот так. Вот так... 
Славное, покойное, отдохновенное время. Тихо. Только часы тикают, хлопотливые, словно муравьи. В старом доме пахнет полированным красным деревом, истёртыми кожаными подушками дедовского кресла, книгами, теснящимися на полках. Славно. Так славно... 
- Ты не встанешь, сударь, нет? Смотри не вставай. Я слежу за тобой одним глазом. Да-да, слежу. Право слово. Ох-хо-хо-хо-хо. 
Как невесомо. Как сонно. Как глубоко. Прямо как под водой. Ах, как славно. 
Кто там бродит в темноте?.. Но ведь глаза у меня закрыты? 
Кто там целует меня в щёку? Это ты, Эмили? Нет, не ты. А, я знаю, это мои думы. Только... только всё это во сне. Господи, так оно и есть. Меня куда-то уносит, уносит, уносит... 

А? Что? Ох? 
- Погодите-ка только очки надену. Ну вот! 
Часы снова пробили три. Стыдно, мои дорогие, просто стыдно. Придётся отдать вас в починку. 
Чёрный человек стоял у дверей. Тётушка Тилди удовлетворённо кивнула. 
- Всё-таки уходишь, милейший? Пришлось тебе сдаться, а? Меня не уговоришь, где там, я упрямая. Из этого дома меня не выманить, так что и не трудись, не приходи понапрасну! 
Чёрный человек неторопливо, с достоинством поклонился. 
Нет, у него и в мыслях не было приходить сюда ещё раз. 
- То-то, я всегда говорила папе, что будет по-моему! – провозгласила тётушка Тилди. – Я ещё тысячу лет просижу с вязаньем у этого окна. Если хочешь меня отсюда вытащить, придётся тебе разобрать весь дом по дощечке. 
Чёрный человек сверкнул на неё глазами. 
- Что глядишь на меня, будто кот, который слопал канарейку! – воскликнула тётушка Тилди. – Забирай отсюда свою дурацкую плетёнку! 
Четверо тяжёлой поступью пошли вон из дома. Тилди внимательно смотрела, как они управляются с пустой корзиной – они пошатывались под её тяжестью. 
- Эй вы! – она встала, дрожа от гнева. – Вы что, утащили мои древности? Или, может, книги? Или часы? Что вы напихали в свою плетёнку? 
Чёрный человек, самодовольно посвистывая, повернулся к ней спиной и поспешил за носильщиками к выходу. В дверях он кивнул на плетёнку и показал тётушке Тилди на крышку. Знаками он приглашал её приоткрыть крышку и заглянуть внутрь. 
- Ты это мне? Чего я там не видала? Больно надо. Убирайся вон! – крикнула тётушка Тилди. 
Чёрный человек нахлобучил шляпу, небрежно, безо всякого почтения, поклонился. 
- Прощай! – Тётушка Тилди захлопнула дверь. 
Вот так-то. Так-то оно лучше. Ушли. Будь они неладны, олухи, эка что выдумали. Пропади она пропадом, их плетёнка. Если и утащили что, шут с ними, лишь бы её саму оставили в покое. 
"Смотри-ка! – тётушка Тилди заулыбалась. – Вон идёт Эмили, приехала из колледжа. Самое время. А хороша! Одна походка чего стоит. Но что это она такая бледная, совсем на себя не похожа, и идёт еле-еле. С чего бы это? И невесёлая какая-то. Вот бедняжка. Принесу-ка поскорей кофе и печенье". 
Вот Эмили уже поднимается по ступенькам. Торопливо собирая на стол, тётушка Тилди слышит её медленные шаги – девочка явно не спешит. Что это с ней приключилось? Она прямо как осенняя муха. 
Дверь распахивается. Держась за медную ручку, Эмили останавливается на пороге. 
- Эмили? – окликает тётушка Тилди. 
Тяжело волоча ноги, повесив голову, Эмили входит в гостиную. 
- Эмили! А я тебя жду, жду! Ко мне тут приходил один дурак с плетёнкой. Хотел мне что-то всучить совсем ненужное... Хорошо, что ты уже дома, сразу как-то уютнее... 
Но тут тётушка Тилди замечает, что Эмили глядит на неё во все глаза. 
- Что случилось, Эмили? Чего ты на меня уставилась? Садись-ка к столу, я принесу тебе чашечку кофе. На, пей! 
... Да что ж ты от меня пятишься? 
... А кричать-то зачем, детка? Перестань, Эмили, перестань! Успокойся! Разве можно, эдак и ум за разум зайдёт. Вставай, вставай, нечего валяться на полу и в угол забиваться нечего. Ну, что ты вся съёзжилась, девочка, я же не кусаюсь! 
... Господи, не одно, так другое. 
... Да что случилось, Эмили? Девочка... 
Закрыв лицо руками, Эмили глухо стонет. 
- Ну-ну, детка, - шепчет тётушка Тилди. – Ну успокойся, выпей водички. Выпей водички, Эмили, вот так. 
Эмили широко раскрывает глаза, что-то видит, снова зажмуривается и, вся дрожа, пытается совладать с собой. 
- Тётушка Тилди, тётушка Тилди, тётушка... 
- Ну, хватит! – Тилди шлёпает её по руке. – Что с тобой такое? 
Эмили через силу открывает глаза. Протягивает руку. Рука проходит сквозь тётушку Тилди. 
- Что тебе взбрело в голову! – кричит Тилди. – Сейчас же убери руку! Убери руку, слышишь! 
Эмили отпрянула, затрясла головой; золотая солнечная копна вся затрепетала. 
- Тебя здесь нет, тётушка Тилди. Ты мне привиделась. Ты умерла! 
- Тс-с, малышка. 
- Тебя просто не может тут быть. 
- Бог с тобой, что ты болтаешь?.. 
Она берёт руку Эмили. Рука девушки проходит сквозь её руку. Тётушка Тилди вдруг вскакивает, топает ногой. 
- Вон что, вон что! – сердито кричит она. – Ах ты, враль! Ах, ворюга! Её худые руки сжимаются в кулаки, да так, что даже суставы белеют. – Ах злодей, чёрный мерзкий пёс! Он украл его! Он его уволок, да, да, это всё он, он! Ну уж я тебе!.. 
Она вся кипит от гнева. Её выцветшие глаза горят голубым огнём. Она захлёбывается, ей не хватает слов. Потом поворачивается к Эмили: 
- Вставай, девочка! Ты мне нужна! 
Эмили лежит на полу, её трясёт. 
- Они не всю меня утащили! – провозглашает тётушка Тилди. – Чёрт возьми, придётся пока обойтись тем, что осталось. Подай мне шляпку! 
- Я боюсь, - признаётся Эмили. 
- Кого, меня?! 
- Да. 
- Но я же не призрак! Ты ведь знаешь меня почти всю свою жизнь. Сейчас не время нюни распускать. Поднимайся, да поживей, не то получишь затрещину! 
Всхлипывая, Эмили поднимается на ноги; она совсем как загнанный зверёк и словно прикидывает куда бы удрать. 
- Где твоя машина, Эмили? 
- Там, в гараже... 
- Прекрасно! Тётушка Тилди подталкивает её к двери. – Ну... - Её острые глазки быстро обшаривают улицу. – В какой стороне морг? 
Держась за перила, Эмили нетвёрдыми шагами спускается по лестнице. 
- Что ты задумала, тётушка? 
- Что задумала? – переспрашивает тётушка Тилди, ковыляя следом; бледные дряблые щёки её дрожат от ярости. – Как что? Отберу у них своё тело – и вся недолга! Отберу своё тело! Пошли! 

Мотор взревел, Эмили вцепилась в руль, напряжённо вглядывается в извилистые, мокрые от дождя улицы. Тётушка Тилди потрясает зонтиком. 
- Быстрей, девочка, быстрей, не то эти привереды-прозекторы впрыснут в моё тело какое-нибудь зелье, и освежуют, и разделают на части. Разрежут, а потом так сошьют, что оно уже никуда не будет годиться. 
- Ох, тётушка, тётушка, отпусти меня, зря мы туда едем. Всё равно толку не будет. Ну, никакого толку, - вздыхает девушка. 
- Вот мы и приехали. 
Эмили затормозила у обочины и без сил привалилась к рулю, а тётушка Тилди выскочила из машины и засеменила по подъездной алее морга туда, где с блестящих чёрных дрог сгружали плетёную корзину. 
- Эй! – накинулась она на одного из четверых носильщиков. – Поставьте её наземь! 
Все четверо подняли головы. 
- Посторонитесь, сударыня, - говорит один из них. – Не мешайте дело делать. 
- В эту корзинку запихали моё тело! – Тилди воинственно взмахнула зонтиком. 
- Ничего не знаю, - говорит второй носильщик. – Не стойте на дороге, сударыня. У нас тяжёлый груз. 
- Вот ещё! – оскорблённо восклицает она. – Да будет вам известно, что я вешу всего сто десять фунтов. 
Носильщик даже не смотрит на неё. 
- Ваш вес нам без надобности. А вот мне надо поспеть домой к ужину. Коли опоздаю, жена меня убьёт. 
И четверо пошли своей дорогой – по коридору, в прозекторскую. Тётушка Тилди припустилась за ними. 
Длиннолицый человек в белом халате нетерпеливо поджидал корзину и, завидев её, удовлетворённо улыбнулся. Но тётушка Тилди на него и не смотрела, жадное нетерпение, написанное на его лице, её мало трогало. Поставив корзину, носильщики ушли. 
Мельком глянув на тётушку, человек в белом халате сказал: 
- Сударыня, даме здесь не место. 
- Очень приятно, что вы так думаете, - обрадовалась она. – Именно это я и пыталась втолковать вашему чёрному человеку. 
Прозектор удивился: 
- Что ещё за чёрный человек? 
- А тот, который околачивался возле моего дома. 
- Среди наших служащих такого нет. 
- Неважно. Вы сейчас очень разумно заявили, что благородной даме здесь не место. Вот я и не хочу здесь оставаться. Я хочу домой, пора готовить ветчину для гостей, ведь пасха на носу. И ещё надо кормить Эмили, вязать свитера, завести все часы в доме... 
- У вас, я вижу, философский склад ума, сударыня, и приверженность к добрым делам, но мне надо работать. Доставлено тело. 
Последние слова он произносит с явным удовольствием и принимается разбирать свои ножи, трубки, склянки и разные прочие инструменты. 
Тилди свирепеет: 
- Только дотронься до этого тела, я вам... 
Он отмахивается от неё, как от мухи. 
- Джордж, проводи пожалуйста, эту даму, - вкрадчиво говорит он. 
Тётушка Тилди встечает идущего к ней Джорджа яростным взглядом. 
- Пошёл вон, дурак! 
Джордж берёт её за руки. 
- Пройдите, пожалуйста. 
Тилди высвобождается. С лёгкостью. Её плоть вроде бы... ускользнула. Чудны дела твои, господи. В таком почтенном возрасте – и вдруг новый дар. 
- Видали? – говорит она, гордая этим своим талантом. – Вам со мной не сладить. Отдавайте моё тело! 
Прозектор небрежно открывает корзину. Заглядывает внутрь, кидает быстрый взгляд на Тилди, снова – в корзину, вглядывается внимательней... Это тело... кажется... возможно ли?.. А всё-таки... да... нет... нет... да нет же, не может быть, но... Он переводит дух. Оборачивается. Таращит глаза. Потом испытующе прищуривается. 
- Сударыня, - осторожно начинает он. – Эта дама вот здесь... э... ваша... э... родственница? 
- Очень близкая родственница. Обращайтесь с ней поосторожнее. 
- Сестра, наверно? – хватается он за ускользающую соломинку здравого смысла. 
- Да нет же. Вот непонятливый! Это я, слышите? Я! 
Прозектор минуту подумал. 
- Нет, так не бывает, - говорит он. И принимается перебирать инструменты. – Джордж, позови кого-нибудь себе в помощь. Я не могу работать, когда в комнате полоумная. 
Возвращаются те четверо. Тётушка Тилди вызывающе вскидывает голову. 
- Не сладите! – кричит она, но её, точно пешку на шахматной доске, переставляют из прозекторской в мертвецкую, в приёмную, в зал ожидания, в комнату для прощаний и, наконец, в вестибюль. Тут она опускается на стул, стоящий на самой середине. В сумрачной тишине вестибюля стоят скамьи, пахнет цветами. 
- Ну вот, сударыня, - говорит один из четверых. – Здесь тело будет находится завтра, до начала отпевания. 
- Я не сдвинусь с места, пока не получу то, что мне надо. 
Плотно сжав губы, она теребит бледными пальцами кружевной воротник и нетерпеливо постукивает по полу ботинком на пуговках. Если кто-то подходит поближе, она бьёт его зонтиком. А стоит кому-либо её тронуть – и она... ну да, она просто ускользает. 
Мистер Кэррингтон, президент похоронного бюро, услыхал шум и приковылял в вестибюль разузнать, что случилось. 
- Тс-с, тс-с, - шепчет он направо и налево, прижимая палец к губам. – Имейте уважение, имейте уважение. Что тут у вас? Не могу ли я быть вам полезен, сударыня? 
Тётушка Тилди смерила его взглядом. 
- Можете. 
- Чем могу служить? 
- Подите в ту комнату в конце коридора, - распорядилась тётушка Тилди. 
- Д-да-а? 
- И скажите этому рьяному молодому исследователю, чтоб оставил в покое моё тело. Я – девица. И не желаю никому показывать свои родинки, родимые пятна, шрамы и прочее, и что нога у меня подворачивается – тоже моё дело. Нечего ему во всё совать нос, трогать, резать – ещё, того гляди, что-нибудь повредит. 
Мистер Кэррингтон не понимает, о чём речь, он ведь ещё не знает, что за тело находится в прозекторской. И он глядит на тётушку Тилди растерянно и беспомощно. 
- Чего он уложил меня на свой стол, я ж не голубь какой-нибудь, меня незачем потрошить и фаршировать! – сказала Тилди. 
Мистер Кэррингтон кинулся выяснять в чём дело. Прошло пятнадцать минут; в вестибюле стояла напряжённая тишина, а там, за дверями прозекторской, шёл напряжённый спор; наконец бледный и осунувшийся мистер Кэррингтон возвратился. 
Очки свалились у него с носа, он поднял их и сказал: 
- Вы нам очень осложняете дело. 
- Я?! – рассвирепела тётушка Тилди. – Святые угодники, да что же это такое! Послушайте, мистер Кожа-да-кости или как вас там, так, по-вашему, это я осложняю? 
- Мы уже выкачиваем кровь из... из этого... 
- Что?! 
- Да-да, уверяю вас. Так что вам придётся уйти. Теперь уже ничего нельзя сделать. – Он нервно засмеялся. – Сейчас наш прозектор произведёт частичное вскрытие и определит причину смерти. 
Тётушка Тилди вскочила как ошпаренная. 
- Да как он смеет! Это позволено только судебным экспертам! 
- Ну, нам иногда тоже кое-что позволяется... 
- Сейчас же отправляйтесь назад и велите вашему Режь-не-жалей сию минуту перекачать всю отличную благородную кровь обратно в это тело, покрытое прекрасной кожей, и если он уже что-нибудь вытащил из него, пускай тут же приладит на место, да чтоб всё работало как следует, и бодрое, здоровое тело пускай вернёт мне. 
Слышали, что я сказала! 
- Но я ничего не могу поделать. Ни-че-го. 
- Ну вот что. Я не сдвинусь с места хоть двести лет. Ясно? И распугаю всех ваших клиентов, буду пускать им прямо в нос эманацию! 
Ошеломлённый Кэррингтон кое-как пораскинул мозгами и даже застонал. 
- Но вы погубите нашу фирму! Неужели вы решитесь! 
- Ещё как решусь! – усмехнулась тётушка Тилди. 
Кэррингтон кинулся в тёмный зал ожидания. Даже издали слышно было как он судорожно крутит телефонный диск. Спустя полчаса к похоронному бюро с рёвом подкатили машины. Три вице-президента в сопровождении перепуганного президента прошествовали в зал ожидания. 
- Ну, в чём дело? 
Перемежая свою речь отменными проклятиями, тётушка всё им растолковала. 
Президенты стали держать совет, а прозектора попросили приостановить свои занятия хотя бы до тех пор, пока не будет достигнуто какое-то соглашение... Прозектор вышел из своей комнаты и стоял тут же, курил большую чёрную сигару и любезно улыбался. 
Тётушка Тилди воззрилась на сигару. 
- А пепел вы куда стряхиваете? – в страхе спросила она. 
Попыхивая сигарой, прозектор невозмутимо ухмыльнулся. 
Наконец совет был окончен. 
- Скажите по чести, сударыня, вы ведь не пустите нас по миру, а? 
Тётушка оглядела стервятников с головы до пят. 
- Ну, это бы я с радостью. 
Кэррингтона прошиб пот, он отёр лицо платком. 
- Можете забрать своё тело. 
- Ха! – обрадовалась Тилди. Но тут же опасливо спросила: - В целости-сохранности? 
- В целости-сохранности. 
- Безо всякого формальдегида? 
- Безо всякого формальдегида. 
- С кровью? 
- Да с кровью же, забирайте его, ради бога, и уходите! 
Тётушка Тилди чопорно кивнула. 
- Ладно, По рукам. Приведите его в порядок. 
Кэррингтон повернулся к прозектору. 
- Эй вы, бестолочь! Нечего стоять столбом. Приведите всё в порядок, живо! 
- Да смотрите не сыпьте пепел куда не надо! – прикрикнула тётушка Тилди. 

- Осторожней, осторожней! – командовала тётушка Тилди. – поставьте плетёнку на пол, а то мне в неё не влезть. 
Она не стала особенно разглядывать тело. "Вид самый обыкновенный", - только и заметила она. И опустилась в корзину. 
И сразу вся словно заледенела; потом её отчаянно затошнило, закружилась голова. Теперь она вся была точно капля расплавленной материи, точно вода, что пыталась бы просочиться в бетон. Это долгий труд. И тяжкий. Всё равно, что бабочке, которая уже вышла из куколки, сызнова вернуться в старую, жёсткую оболочку. 
Вице-президенты со страхом наблюдали за тётушкой Тилди. Мистер Кэррингтон то ломал руки, то взмахивал ими, то тыкал пальцами в воздух, будто этим мог ей помочь. Прозектор только недоверчиво посматривал, да посмеивался, да пожимал плечами. 
"Просачиваюсь в холодный, непроницаемый гранит. Просачиваюсь в замороженную старую-престарую статую. Втискиваюсь, втискиваюсь..." 
- Да оживай же, чёрт возьми! – прикрикнула тётушка Тилди. – Ну-ка, приподнимись! 
Тело чуть привстало, зашуршали сухие прутья корзины. 
- Не ленись, согни ноги! 
Тело слепо, ощупью поднялось. 
- Увидь! – скомандовала тётушка Тилди. 
В слепые, затянутые плёнкой глаза проник свет. 
- Чувствуй! – подгоняла тётушка Тилди. 
Тело вдруг ощутило тёплый воздух, а рядом – жёсткий лабораторный стол и, тяжко дыша, опёрлось на него. 
- Шагни! 
Тело ступило вперёд – медленно, тяжело. 
- Услышь! – приказала она. 
В оглохшие уши ворвались звуки: хриплое, нетерпеливое дыхание потрясённого прозектора, хныканье мистера Кэррингтона, её собственный тряскучий голос. 
- Иди! – сказала тётушка Тилди. 
Тело пошло. 
- Думай! 
Старый мозг заработал. 
- Говори! 
- Премного обязано. Благодарствую, - и тело отвесило поклон содержателям похоронного бюро. 
- А теперь, - сказала наконец тётушка Тилди, - плачь! 
И заплакала блаженно-счастливыми слезами. 

И отныне, если вам вздумается навестить тётушку Тилди, вам стоит только в любой день часа в четыре подойти к её лавке древностей и постучаться. На двери висит большой траурный венок. Не обращайте внимания. Тётушка Тилди нарочно его оставила, такой уж у неё нрав! Постучите. Дверь заперта на две задвижки и три замка. 
- Кто там? Чёрный человек? – послышится пронзительный голос. 
Вы, смеясь, ответите: нет-нет, тётушка Тилди, это я. 
И она, тоже смеясь, скажет: "Входите побыстрей!" – распахнёт дверь и мигом захлопнет её за вами, так что чёрному человеку нипочём не проскользнуть. Потом она усадит вас, и нальёт вам кофе, и покажет последний связанный ею свитер. Уже нет в ней прежней бодрости, и глаза стали сдавать, но держится она молодцом. 
- Если будете вести себя примерно, - провозгласит тётушка Тилди, отставив в сторону чашку кофе, я вас кое-чем попотчую. 
- Чем же? – спросит гость. 
- А вот, - скажет тётушка, очень довольная, что ей есть чем похвастать, и шуткой своей довольная. 
Потом неторопливо отстегнёт белое кружево на шее и груди и чуточку его раздвинет. 
И на миг вы увидите длинный синий шов – аккуратно зашитый разрез, что был сделан при вскрытии. 
- Недурно сшито, и не подумаешь, что мужская работа, - снисходительно скажет она. – Что? Ещё чашечку кофе? Пейте на здоровье! 

ОЗЕРО

Оригинальный текст взят www.lit.ru

Волна выплеснула меня из мира, где птицы в небе, дети на пляже, моя мать на берегу. На какое-то мгновение меня охватило зеленое безмолвие. Потом все снова вернулось - небо, песок, дети. Я вышел из озера, меня ждал мир, в котором едва ли что-нибудь изменилось, пока меня не было. Я побежал по пляжу. Мама растерла меня полотенцем. 
- Стой и сохни, - сказала она. 
Я стоял и смотрел, как солнце сушит капельки воды на моих руках. Вместо них появлялись пупырышки гусиной кожи. 
- Ой, - сказала мама. - Ветер поднялся. Ну-ка надень свитер. 
- Подожди, я посмотрю на гусиную кожу. 
- Гарольд! - прикрикнула мама. 
Я надел свитер и стал смотреть на волны, которые накатывались и падали на берег. Они падали очень ловко, с какой-то элегантностью; даже пьяный не смог бы упасть на берег так изящно, как это делали волны. 
Стояли последние дни сентября, когда без всяких видимых причин жизнь становится такой печальной. Пляж был почти пуст, и от этого казался еще больше. Ребятишки вяло копошились с мячом. наверное, они тоже чувствовали, что пришла осень, и все кончилось. 
Ларьки, в которых летом продавали пирожки и сосиски, были закрыты, и ветер разглаживал следы людей, приходивших сюда в июле и августе. А сегодня здесь были только следы моих теннисных тапочек, да еще Дональда и Арнольда Дэлуа. 
Песок заполнил дорожку, которая вела к каруселям. Лошади стояли, укрытые брезентом, и вспоминали музыку, под которую они скакали в чудесные летние дни. 
Все мои сверстники были уже в школе. Завтра в это время я буду сидеть в поезде далеко отсюда. Мы с мамой пришли на пляж. На прощание. 
- Мама, можно я немного побегаю по пляжу? 
- Ладно, согрейся. Но только не долго, и не бегай к воде. 
Я побежал, широко расставив руки, как крылья. Мама исчезла вдали и скоро превратилась в маленькое пятнышко. Я был один. 
Человек в 12 лет не так уж часто остается один. Вокруг столько людей, которые всегда говорят как и что ты должен делать! А чтобы оказаться в одиночестве, нужно сломя голову бежать далеко-далеко по пустынному пляжу. И чаще всего это бывает только в мечтах. Но сейчас я был один. Совсем один! 
Я подбежал к воде и зашел в нее по пояс. Раньше, когда вокруг были люди, я не отваживался оглянуться кругом, дойти до этого места, всмотреться в дно и назвать одно имя. Но сейчас... 
Вода - как волшебник. Она разрезает все пополам и растворяет вашу нижнюю часть, как сахар. Холодная вода. А время от времени она набрасывается на вас порывистым буруном волны. 
Я назвал ее имя. Я выкрикнул его много раз: - Талли! Талли! Эй, Талли! 
Если вам 12, то на каждый свой зов вы ожидаете услышать отклик. Вы чувствуете, что любое желание может исполнится. И порой вы, может быть, и не очень далеки от истины. 
Я думал о том майском дне, когда Талли, улыбаясь, шла в воду, а солнце играло на ее худых плечиках. Я вспомнил, какой спокойной вдруг стала гладь воды, как вскрикнула и побледнела мать Талли, как прыгнул в воду спасатель, и как Талли не вернулась... 
Спасатель хотел убедить ее выйти обратно, но она не послушалась. Ему пришлось вернуться одному, и между пальцами у него торчали водоросли. 
А Талли ушла. Больше она не будет сидеть в нашем классе и не будет по вечерам приходить ко мне. Она ушла слишком далеко, и озеро не позволит ей вернуться. 
И теперь, когда пришла осень, небо и вода стали серыми, а пляж пустым, я пришел сюда в последний раз. Один. Я звал ее снова и снова: 
- Талли! Эй, Талли! Вернись! 
Мне было только 12. Но я знал, как я любил ее. Это была та любовь, которая приходит раньше всяких понятий о теле и морали. Эта любовь так же бескорыстна и так же реальна, как ветер, и озеро, и песок. Она включала в себя и теплые дни На пляже, и стремительные школьные дни, и вечера, когда мы возвращались из школы, и я нес ее портфель. 
- Талли! 
Я позвал ее в последний раз. Я дрожал, я чувствовал, что мое лицо стало мокрым и не понимал от чего. Волны не доставали так высоко. Я выбежал на песок и долго смотрел в воду, надеясь увидеть какой-нибудь таинственный знак, который подаст мне Талли. Затем я встал на колени и стал строить дворец из песка. Такой, как мы, бывало, строили с Талли. Только на этот раз я построил половину дворца. Потом я поднялся и крикнул: 
- Талли! Если ты слышишь меня, приди и дострой его! 
Я медленно пошел к тому пятнышку, в которое превратилась моя мать. Обернувшись через плечо, я увидел, как волны захлестнули мой замок и потащили за собой. В полной тишине я брел по берегу. Далеко, на карусели, что-то заскрипело, но это был только ветер. 

На следующий день мы уехали на Запад. У поезда плохая память, он все оставляет позади. Он забывает поля Иллинойса, реки детства, мосты, озера, долины, коттеджи, горе и радость. Он оставляет их позади, и они исчезают за горизонтом... 

Мои кости вытянулись, обросли мясом. Я сменил свой детский ум на взрослый, перешел из школы в колледж. Потом появилась эта женщина из Сакраменто. Мы познакомились, поженились. Мне было уже 22, и я совсем уже забыл, на что похож Восток. Но Маргарет предложила провести там наш медовый месяц. 
Как и память, поезд приходит и уходит. И он может вернуть вам все то, что вы оставили позади много лет назад. 
Лейк Блафф с населением 10000 жителей, показался нам за окном вагона. Я посмотрел на Маргарет - она была очаровательна в своем новом платье. Я взял ее за руку, и мы вышли на платформу. Носильщик выгрузил наши вещи. 
Мы остановились на 2 недели в небольшом отеле. Вставали поздно и шли бродить по городу. Я вновь открывал для себя кривые улочки, на которых прошло мое детство. В городе я не встретил никого из знакомых. Порой мне попадались лица, напоминавшие мне кое-кого из друзей детства, но я, не останавливаясь, проходил мимо. Я собирал в душе обрывки памяти, как собирают в кучу осенние листья, чтобы сжечь их. 
Все время мы были вдвоем с Маргарет. Это были счастливые дни. Я любил ее, по крайней мере, я так думал. Однажды мы пошли на пляж, потому что выдался хороший день. Это не был один из последних дней сезона, как тогда, 10 лет назад, но первые признаки осени и осеннего опустошения, уже коснулись пляжа. Народ поредел, несколько ларьков было заколочено, и холодный ветер уже начал напевать свои песни. 
Все здесь было по-прежнему. Я почти явственно увидел маму, сидевшую на песке в своей любимой позе, положив ногу на ногу и оперевшись руками сзади. У меня снова возникло то неопределенное желание побыть одному, но я не мог себя заставить сказать об этом Маргарет. Я только держал ее под руку и молчал. 
Было около четырех часов. Детей, в основном, уже увели домой, и лишь несколько группок мужчин и женщин, несмотря на ветер, нежились под лучами вечернего солнца. К берегу причалила лодка со спасательной станции. Плечистый спасатель вышел из нее, что-то держа в руках. 
Я замер, мне стало страшно. Мне было снова 12 лет, и я был отчаянно одинок. Я не видел Маргарет; я видел только пляж и спасателя с серым, наверное, не очень тяжелым мешком в руках и почти таким же серым лицом. 
- Постой здесь, Маргарет, - сказал я. Я сам не знаю, почему это сказал. 
- Но что случилось? 
- Ничего. Просто постой здесь. 
Я медленно пошел по песку к тому месту, где стоял спасатель. Он посмотрел на меня. 
- Что это? - спросил я. 
Он ничего не ответил и положил мешок на песок. Из него с журчанием побежали струйки воды, тут же затихая на пляже. 
- Что это? - настойчиво спросил я. 
- Странно, - задумчиво сказал спасатель. 
- Никогда о таком не слышал. Она же давно умерла. 
- Давно умерла? 
Он кивнул: 
- Лет десять назад. С 1933 года здесь никто из детей не тонул. А тех, кто утонул раньше, мы находили через несколько часов. Всех, кроме одной девочки. Вот это тело; как оно могло пробыть в воде 10 лет? 
Я смотрел на серый мешок. 
- Откройте. - Я не знаю, почему сказал это. Ветер усилился. 
Спасатель топтался в нерешительности. 
- Да откройте же скорее, черт побери! - Закричал я. 
- Лучше бы не надо... - начал он. - Она была такой милашкой... 
Но увидев выражение моего лица, он наклонился и, развязав мешок, откинул верхнюю часть. Этого было достаточно. Спасатель, Маргарет и все люди на пляже исчезли. Осталось только небо, ветер, озеро, я и Талли. Я что-то повторял снова и снова: ее имя. Спасатель удивленно смотрел на меня. 
- Где вы ее нашли? - спросил я. 
- Да вон там, на мели. Она так долго была в воде, а совсем как живая. 
- Да, - кивнул я. - Совсем, как живая. 
"Люди растут", - подумал я. А она не изменилась, она все такая же маленькая, все такая же юная. Смерть не дает человеку расти или меняться. У нее все такие же золотые волосы. Она навсегда останется юной, и я всегда буду любить ее, только ее... 
Спасатель завязал мешок. Я отвернулся и медленно побрел вдоль воды. Вот и мель, у которой он нашел ее. 
И вдруг я замер. Там, где вода лизала песчаный берег, стоял дворец. Он был построен наполовину. Точно также, как когда-то мы строили с Талли: наполовину она, наполовину я. Я наклонился и увидел цепочку маленьких следов, выходящих из озера и возвращающихся обратно в воду. Тогда я все понял. 
- Я помогу тебе закончить, - сказал я. 
Я медленно достроил дворец, потом поднялся и, не оборачиваясь, побрел прочь. Я не хотел верить, что он разрушится в волнах, как рушится все в этой жизни. Я медленно шел по пляжу туда, где, улыбаясь, ждала меня чужая женщина, по имени Маргарет. 

ДРАКОН

© Перевод: Н. Галь

Оригинальный текст взят www.raybradbury.ru

Ничто не шелохнется на бескрайней болотистой равнине, лишь дыхание ночи колышет невысокую траву. Уже долгие годы ни одна птица не пролетала под огромным слепым щитом небосвода. Когда-то, давным-давно, тут притворялись живыми мелкие камешки - они крошились и рассыпались в пыль. Теперь в душе двух людей, что сгорбились у костра, затерянного среди пустыни, шевелится одна только ночь; тьма тихо струится по жилам, мерно, неслышно стучит в висках. 
Отсветы костра пляшут на бородатых лицах, дрожат оранжевыми всплесками в глубоких колодцах зрачков. Каждый прислушивается к ровному, спокойному дыханию другого и даже слышит, кажется, как медленно, точно у ящерицы, мигают веки. Наконец один начинает мечом ворошить уголья в костре. 
- Перестань, глупец, ты нас выдашь! 
- Что за важность, - отвечает тот, другой. - Дракон все равно учует нас издалека. Ну и холодище, Боже милостивый! Сидел бы я лучше у себя в замке. 
- Мы ищем не сна, но смерти... 
- А чего ради? Ну, чего ради? Дракон ни разу еще не забирался в наш город! 
- Тише ты, дурень! Он пожирает всех, кто путешествует в одиночку между нашим городом и соседним. 
- Ну и пусть пожирает, а мы вернемся домой. 
- Тсс... слышишь? 
Оба замерли. 
Они ждали долго, но в ночи лишь пугливо подрагивала шкура коней, точно бархатный черный бубен, да едва-едва позванивали серебряные стремена. 
- Ох и места же у нас, - вздохнул второй. - Тут добра не жди. Кто-то задувает солнце, и сразу - ночь. И уж тогда, тогда... Господи, ты только послушай! Говорят, у этого дракона из глаз - огонь. Дышит он белым паром, издалека видно, как он мчится по темным полям. Несется в серном пламени и громе и поджигает траву. Овцы в страхе кидаются врассыпную и, обезумев, издыхают. Женщины рождают чудовищ. От ярости дракона сотрясаются стены, башни рушатся и обращаются в прах. На рассвете холмы усыпаны телами жертв. Скажи, сколько рыцарей уже выступило против этого чудища и погибло, как погибнем и мы? 
- Хватит, надоело! 
- Как не надоесть! Среди этого запустения я даже не знаю, какой год на дворе! 
- Девятисотый от Рождества Христова. 
- Нет, нет, - зашептал другой и зажмурился. - Здесь, на равнине, нет Времени - только Вечность. Я чувствую, вот выбежать назад, на дорогу, - а там все не так, города как не бывало, жители еще и не родились, камень для крепостных стен еще не добыт из каменоломен, бревна не спилены в лесах; не спрашивай, откуда я это знаю, сама равнина знает и подсказывает мне. А мы сидим тут одни в стране огненного дракона. Боже, спаси нас и помилуй! 
- Затаи страх в душе, но не забудь меч и латы! 
- Что толку? Дракон приносится неведомо откуда; мы не знаем, где его жилище. Он исчезает в тумане; мы не знаем, куда он скрывается. Что ж, наденем доспехи и встретим смерть во всеоружии. 
Не успев застегнуть серебряные латы, второй вновь застыл и обернулся. 
По сумрачному краю, где царили тьма и пустота, из самого сердца равнины сорвался ветер и принес пыль, что струится в часах, отмеряя бег времени. В глубине этого невиданного вихря пылали черные солнца и неслись мириады сожженных листьев, сорванных неведомо с каких осенних деревьев где-то за окоемом. Под этим жарким вихрем таяли луга и холмы, кости истончались, словно белый воск, кровь мутилась, и густела, и медленно оседала в мозгу. Вихрь налетал, и это летели тысячи погибающих смятенных душ. Это был сумрак, объятый туманом, объятый тьмой, и тут не место было человеку, и не было ни дня, ни часа - время исчезло, остались только эти двое в безликой пустоте, во внезапной леденящей буре, в белом громе, что надвигался за прозрачным зеленым щитом ниспадающих молний. По траве хлестнул ливень, и снова все стихло, и в холодной тьме, в бездыханной тиши только и осталось живого тепла, что эти двое. 
- Вот, - прошептал первый. - Вот оно!.. 
Вдалеке, за много миль, оглушительно загремело, заревело - мчался дракон. 
В молчании оба опоясались мечами и сели на коней. Первозданную полуночную тишину разорвало грозное шипенье, дракон стремительно надвигался - ближе, ближе; над гребнем холма сверкнули свирепые огненные очи, возникло что-то темное, неясное, сползло, извиваясь, в долину и скрылось. 
- Скорее! 
Они пришпорили коней и поскакали к ближней лощине. 
- Он пройдет здесь! 
Поспешно закрыли коням глаза шорами, руками в железных перчатках подняли копья. 
- Боже правый! 
- Да, будем уповать на Господа. 
Миг - и дракон обогнул косогор. Огненно-рыжий глаз чудовища впился в них, на доспехах вспыхнули алые искры и отблески. С ужасающим надрывным воплем и скрежетом дракон рванулся вперед. 
- Помилуй нас, Боже! 
Копье ударило под желтый глаз без век, согнулось - и всадник вылетел из седла. Дракон сшиб его с ног, повалил, подмял. Мимоходом задел черным жарким плечом второго коня и отшвырнул вместе с седоком прочь, за добрых сто футов, и они разбились об огромный валун, а дракон с надрывным пронзительным воем и свистом промчался дальше, весь окутанный рыжим, алым, багровым пламенем, в огромных мягких перьях слепящего едкого дыма. 
- Видал? - воскликнул кто-то. - Все в точности, как я тебе говорил! 
- То же самое, точь-в-точь! Рыцарь в латах, вот лопни мои глаза! Мы его сшибли! 
- Ты остановишься? 
- Уж пробовал раз. Ничего не нашел. Неохота останавливаться на этой пустоши. Жуть берет. Что-то тут нечисто. 
- Но ведь кого-то мы сбили! 
- Я свистел вовсю, малый мог бы посторониться, а он и не двинулся! 
Вихрем разорвало пелену тумана. 
- В Стокли прибудем вовремя. Подбрось-ка угля, Фред. Новый свисток стряхнул капли росы с пустого неба. Дыша огнем и яростью, ночной скорый пронесся по глубокой лощине, с разгона взял подъем и скрылся, исчез безвозвратно в холодной дали на севере, остались лишь черный дым и пар - и еще долго таяли в оцепенелом воздухе. 

ЧЕЛОВЕК В КАРТИНКАХ

© Перевод: Н. Галь / Б. Клюева

Оригинальный текст взят www.raybradbury.ru

Примечание: Этот рассказ был опубликован в сборнике "Человек в картинках" в двух частях: одна в начале сборника, другая в конце как эпилог. Причём, конец первой части претворяет начало следующего рассказа. В переводе Норы Галь - это рассказ "Калейдоскоп", в оригинале - "Вельд". 

С человеком в картинках я повстречался ранним тёплым вечером в начале сентября. Я шагал по асфальту шоссе, это был последний переход в моем двухнедельном странствии по штату Висконсин. Под вечер я сделал привал, подкрепился свининой с бобами, пирожком и уже собирался растянуться на земле и почитать — и тут-то на вершину холма поднялся Человек в картинках и постоял минуту, словно вычерченный на светлом небе. 
Тогда я еще не знал, что он — в картинках. Разглядел только, что он высокий и прежде, видно, был поджарый и мускулистый, а теперь почему-то располнел. Помню, руки у него были длинные, кулачищи — как гири, сам большой, грузный, а лицо совсем детское. 
Должно быть, он как-то почуял мое присутствие, потому что заговорил, еще и не посмотрев на меня: 
— Не скажете, где бы мне найти работу? 
— Право, не знаю, — сказал я. 
— Вот уже сорок лет не могу найти постоянной работы,— пожаловался он. 
В такую жару на нём была наглухо застегнутая шерстяная рубашка. Рукава — и те застегнуты, манжеты туго сжимают толстые запястья. Пот градом катится по лицу, а он хоть бы ворот распахнул. 
— Что ж, — сказал он, помолчав, — можно и тут переночевать, чем плохое место. Составлю вам компанию,— вы не против? 
— Милости просим, могу поделиться кое-какой едой, — сказал я. 
Он тяжело, с кряхтеньем опустился наземь. 
— Вы ещё пожалеете, что предложили мне остаться, — сказал он. — Все жалеют. Потому я и брожу. Вот, пожалуйста, начало сентября. День труда — самое распрекрасное время. В каждом городишке гулянье, народ развлекается, тут бы мне загребать деньги лопатой, а я вон сижу и ничего хорошего не жду. 
Он стащил с ноги огромный башмак и, прищурясь, начал его разглядывать. 
—На работе, если повезет, продержусь дней десять. А потом уж непременно так получается — катись на все четыре стороны! Теперь во всей Америке меня ни в один балаган не наймут, лучше и не соваться. 
— Что ж так? 
Вместо ответа он медленно расстегнул тугой воротник. Крепко зажмурясь, мешкотно и неуклюже расстегнул рубашку сверху донизу. Сунул руку за пазуху, осторожно ощупал себя. 
— Чудно,— сказал он, всё ещё не открывая глаз. — На ощупь ничего не заметно, но они тут. Я все надеюсь — вдруг в один прекрасный день погляжу, а они пропали! В самое пекло ходишь целый день по солнцу, весь изжаришься, думаешь: может, их потом смоет или кожа облупятся и всё сойдёт, а вечером глядишь — они тут как тут. — Он чуть повернул ко мне голову и распахнул рубаху на груди. — Тут они? 
Не сразу мне удалось перевести дух. 
— Да, — сказал я, — они тут. 
Картинки. 
— И ещё я почему застегиваю ворот — из-за ребятни, — сказал он, открывая глаза. — Детишки гоняются за мной по пятам. Всем охота поглядеть, как я разрисован, а ведь всем неприятно. 
Он снял рубашку и свернул ее в комок. Он был весь в картинках, от синего кольца, вытатуированного вокруг шеи, и до самого пояса. 
— И дальше то же самое, — сказал он, угадав мою мысль. — Я весь как есть в картинках. Вот поглядите. 
Он разжал кулак. На ладони у него лежала роза — только что срезанная, с хрустальными каплями росы меж нежных розовых лепестков. Я протянул руку и коснулся её, но это была только картинка. 
Да что ладонь! Я сидел и пялил на него глаза: на нём живого места не было, всюду кишели ракеты, фонтаны, человечки — целые толпы, да так все хитро сплетено и перепутано, так ярко и живо, до самых малых мелочей, что казалось — даже слышны тихие, приглушенные голоса этих бесчисленных человечков. Чуть он шевельнётся, вздохнёт — и вздрагивают крохотные рты, подмигивают крохотные зелёные с золотыми искорками глаза, взмахивают крохотные розовые руки. На его широкой груди золотились луга, синели реки, вставали горы, тут же протянулся Млечный Путь – звёзды, солнца, планеты. А человечки теснились кучками в двадцати разных местах, если не больше,— на руках, от плеча и до кисти, на боках, на спине и на животе. Они прятались в лесу волос, рыскали среди созвездий веснушек, выглядывали из пещер подмышек, глаза их так и сверкали. Каждый хлопотал о чём-то своём, каждый был сам по себе, точно портрет в картинной галерее. 
— Да какие красивые картинки! — вырвалось у меня. 
Как мне их описать? Если бы Эль Греко в расцвете сил и таланта писал миниатюры величиной в ладонь, с мельчайшими подробностями, в обычных своих жёлто-зелёных тонах, со странно удлиненными телами и лицами, можно было бы подумать, что это он расписал своей кистью моего нового знакомца. Краски пылали в трёх измерениях. Они были точно окна, распахнутые в живой, зримый и осязаемый мир, ошеломляющий своей реальностью. Здесь, собранное на одной и той же сцене, сверкало все великолепие вселенной; этот человек был живой галереей шедевров. Его расписал не какой-нибудь ярмарочный пьяница татуировщик, всё малюющий в три краски. Нет, это было создание истинного гения, трепетная, совершенная красота. 
— Ещё бы! — сказал Человек в картинках. — Я до того горжусь своими картинками, что рад бы выжечь их огнём. Я уж пробовал и наждачной бумагой, и кислотой, и ножом... 
Солнце садилось. На востоке уже взошла луна. 
— Понимаете ли, — сказал Человек в картинках, — они предсказывают будущее. 
Я молчал. 
— Днём, при свете, еще ничего, — продолжал он. — Я могу показываться в балагане. А вот ночью... все картинки двигаются. Они меняются. 
Должно быть, я невольно улыбнулся. 
— И давно вы так разрисованы? 
— В тысяча девятисотом, когда мне было двадцать лет, я работал в бродячем цирке и сломал ногу. Ну и вышел из строя, а надо ж было что-то делать, я и решил — пускай меня татуируют. 
— Кто же вас татуировал? Куда девался этот мастер? 
— Она вернулась, в будущее,— был ответ.— Я не шучу. Это была старуха, она жила в штате Висконсин, где-то тут неподалеку был ее домишко. Этакая колдунья, то дашь ей тысячу лет, а через минуту поглядишь — лет двадцать, не больше, но она мне сказала, что умеет путешествовать во времени. Я тогда захохотал. Теперь-то мне не до смеха. 
— Как же вы с ней познакомились? 
И он рассказал мне, как это было. Он увидел у дороги раскрашенную вывеску: РОСПИСЬ НА КОЖЕ! Не татуировка, а роспись! Настоящее искусство! И всю ночь напролёт он сидел и чувствовал, как ее волшебные иглы колют и жалят его, точно осы и осторожные пчелы. А наутро он стал весь такой цветистый и узорчатый, словно его пропустили через типографский пресс, печатающий рисунки в двадцать красок. 
— Вот уже полвека я каждое лето её ищу, — сказал он и потряс кулаком. — А как отыщу — убью. 
Солнце зашло. Сияли первые звезды, светились под луной травы и пшеница в полях. А картинки на странном человеке все еще горели в сумраке, точно раскаленные уголья, точно разбросанные пригоршни рубинов и изумрудов, и там были краски Pyo, и краски Пикассо, и удлиненные плоские тела Эль Греко. 
— Ну вот, и когда мои картинки начинают шевелиться, люди меня выгоняют. Им не по вкусу, когда на картинках творятся всякие страсти. Каждая картинка — повесть. Посмотрите несколько минут — и она вам что-то расскажет. А если три часа будете смотреть, увидите штук двадцать разных историй, они прямо на мне разыгрываются, вы и голоса услышите, и разные думы передумаете. Вот оно всё тут, только и ждёт, чтоб вы смотрели. А главное, есть на мне одно такое место. — Он повернулся спиной. — Видите? Там у меня на правой лопатке ничего определенного не нарисовано, просто каша какая-то. 
— Вижу. 
— Стоит мне побыть рядом с человеком немножко подольше, и это место вроде как затуманивается и на нем появляется картинка. Если рядом женщина, через час у меня на спине появляется ее изображение и видна вся ее жизнь — как она будет жить дальше, как помрет, какая она будет в шестьдесят лет. А если это мужчина, за час у меня на спине появится его изображение: как он свалится с обрыва или поездом его переедет. И опять меня гонят в три шеи. 
Так он говорил и все поглаживал ладонями свои картинки, будто поправлял рамки или пыль стирал, точь-в-точь какой-нибудь коллекционер, знаток и любитель живописи. Потом лёг, откинувшись на спину, очень большой и грузный в лунном свете. Ночь настала теплая. Душно, ни ветерка. Мы оба лежали без рубашек. 
— И вы так и не отыскали ту старуху? 
— Нет. 
— И по-вашему, она явилась из будущего? 
— А иначе откуда бы ей знать все эти истории, что она на мне разрисовала? 
Он устало закрыл глаза. Заговорил тише: 
— Бывает, по ночам я их чувствую, картинки. Вроде как муравьи по мне ползают. Тут уж я знаю, они делают свое дело. Я на них больше и не гляжу никогда. Стараюсь хоть немного отдохнуть. Я ведь почти не сплю. И вы тоже лучше не глядите, вот что я вам скажу. Коли хотите уснуть, отвернитесь от меня. 
Я лежал шагах в трёх от него. Он был как будто не буйный и уж очень занятно разрисован. Не то я, пожалуй, предпочел бы убраться подальше от его нелепой болтовни. Но эти картинки... Я всё не мог наглядеться. Всякий бы свихнулся, если б его так изукрасили. 
Ночь была тихая, лунная. Я слышал, как он дышит. Где-то поодаль, в овражках, не смолкали сверчки. Я лежал на боку так, чтоб видеть картинки. Прошло, пожалуй, с полчаса. Непонятно было, уснул ли Человек в картинках, но вдруг я услышал его шепот: 
— Шевелятся, а? 
Я понаблюдал с минуту. Потом сказал: 
— Да. 
Картинки шевелились, каждая в свой черёд, каждая — всего минуту-другую. При свете луны, казалось, одна за другой разыгрывались маленькие трагедии, тоненько звенели мысли и, словно далекий прибой, тихо роптали. Не сумею сказать, час ли, три ли часа все это длилось. Знаю только, что я лежал как зачарованный и не двигался, пока звёзды свершали свой путь по небосводу... 
Человек в картинках шевельнулся. Потом заворочался во сне, и при каждом движении на глаза мне попадала новая картинка — на спине, на плече, на запястье. Он откинул руку, теперь она лежала в сухой траве, на которую ещё не пала утренняя роса, ладонью вверх. Пальцы разжались, и на ладони ожила еще одна картинка. Он поежился, и на груди его я увидал чёрную пустыню, глубокую, бездонную пропасть — там мерцали звёзды, и среди звёзд что-то шевелилось, что-то падало в чёрную бездну; я смотрел, а оно всё падало... 

ВСЁ ЛЕТО В ОДИН ДЕНЬ

© Перевод: Н. Галь

Оригинальный текст взят www.lit.ru

- Готовы? 
- Да! 
- Уже? 
- Скоро! 
- А ученые верно знают? Это правда будет сегодня? 
- Смотри, смотри, сам видишь! 
Теснясь, точно цветы и сорные травы в саду, все вперемешку, дети старались выглянуть наружу - где там запрятано солнце? Лил дождь. Он лил не переставая семь лет подряд; тысячи и тысячи дней, с утра до ночи, без передышки дождь лил, шумел, барабанил, звенел хрустальными брызгами, низвергался сплошными потоками, так что кругом ходили волны, заливая островки суши. Ливнями повалило тысячи лесов, и тысячи раз они вырастали вновь и снова падали под тяжестью вод. Так навеки повелось здесь, на Венере, а в классе было полно детей, чьи отцы и матери прилетели застраивать и обживать эту дикую дождливую планету. 
- Перестает! Перестает! 
- Да, да! 
Марго стояла в стороне от них, от всех этих ребят, которые только и знали, что вечный дождь, дождь, дождь. Им всем было по девять лет, и если выдался семь лет назад такой день, когда солнце все-таки выглянуло, показалось на час изумленному миру, они этого не помнили. Иногда по ночам Марго слышала, как они ворочаются, вспоминая, и знала: во сне они видят и вспоминают золото, яркий желтый карандаш, монету - такую большую, что можно купить целый мир. Она знала, им чудится, будто они помнят тепло, когда вспыхивает лицо и все тело - руки, ноги, дрожащие пальцы. А потом они просыпаются - и опять барабанит дождь, без конца сыплются звонкие прозрачные бусы на крышу, на дорожку, на сад и лес, и сны разлетаются как дым. 
Накануне они весь день читали в классе про солнце. Какое оно желтое, совсем как лимон, и какое жаркое. И писали про него маленькие рассказы и стихи. 
Мне кажется, солнце - это цветок, 
Цветет оно только один часок. 
Такие стихи сочинила Марго и негромко прочитала их перед притихшим классом. А за окнами лил дождь. 
- Ну, ты это не сама сочинила! - крикнул один мальчик. 
- Нет, сама, - сказала Марго, - Сама. 
- Уильям! - остановила мальчика учительница. 
Но то было вчера. А сейчас дождь утихал, и дети теснились к большим окнам с толстыми стеклами. 
- Где же учительница? 
- Сейчас придет. 
- Скорей бы, а то мы все пропустим! 
Они вертелись на одном месте, точно пестрая беспокойная карусель. Марго одна стояла поодаль. Она была слабенькая, и казалось, когда-то давно она заблудилась и долго-долго бродила под дождем, и дождь смыл с нее все краски: голубые глаза, розовые губы, рыжие волосы - все вылиняло. Она была точно старая поблекшая фотография, которую вынули из забытого альбома, и все молчала, а если и случалось ей заговорить, голос ее шелестел еле слышно. Сейчас она одиноко стояла в сторонке и смотрела на дождь, на шумный мокрый мир за толстым стеклом. 
- Ты-то чего смотришь? - сказал Уильям. Марго молчала. 
- Отвечай, когда тебя спрашивают! 
Уильям толкнул ее. Но она не пошевелилась; покачнулась - и только. Все ее сторонятся, даже и не смотрят на нее. Вот и сейчас бросили ее одну. Потому что она не хочет играть с ними в гулких туннелях того города-подвала. Если кто-нибудь осалит ее и кинется бежать, она только с недоумением поглядит вслед, но догонять не станет. И когда они всем классом поют песни о том, как хорошо жить на свете и как весело играть в разные игры, она еле шевелит губами. Только когда поют про солнце, про лето, она тоже тихонько подпевает, глядя в заплаканные окна. 
Ну а самое большое ее преступление, конечно, в том, что она прилетела сюда с Земли всего лишь пять лет назад, и она помнит солнце, помнит, какое оно, солнце, и какое небо она видела в Огайо, когда ей было четыре года. А они - они всю жизнь живут на Венере; когда здесь в последний раз светило солнце, им было только по два года, и они давно уже забыли, какое оно, и какого цвета, и как жарко греет. А Марго помнит. 
- Оно большое, как медяк, - сказала она однажды и зажмурилась. 
- Неправда! - закричали ребята. 
- Оно - как огонь в очаге, - сказала Марго. 
- Врешь, врешь, ты не помнишь! - кричали ей. 
Но она помнила и, тихо отойдя в сторону, стала смотреть в окно, по которому сбегали струи дождя. А один раз, месяц назад, когда всех повели в душевую, она ни за что не хотела стать под душ и, прикрывая макушку, зажимая уши ладонями, кричала - пускай вода не льется на голову! И после того у нее появилось странное, смутное чувство: она не такая, как все. И другие дети тоже это чувствовали и сторонились ее. 
Говорили, что на будущий год отец с матерью отвезут ее назад на Землю - это обойдется им во много тысяч долларов, но иначе она, видимо, зачахнет. И вот за все эти грехи, большие и малые, в классе ее невзлюбили. Противная эта Марго, противно, что она такая бледная немочь, и такая худющая, и вечно молчит и ждет чего-то, и, наверно, улетит на Землю... 
- Убирайся! - Уильям опять ее толкнул. - Чего ты еще ждешь? 
Тут она впервые обернулась и посмотрела на него. И по глазам было видно, чего она ждет. Мальчишка взбеленился. 
- Нечего тебе здесь торчать! - закричал он. - Не дождешься, ничего не будет! Марго беззвучно пошевелила губами. 
- Ничего не будет! - кричал Уильям. - Это просто для смеха, мы тебя разыграли. Он обернулся к остальным. - Ведь сегодня ничего не будет, верно? 
Все поглядели на него с недоумением, а потом поняли, и засмеялись, и покачали головами: верно, ничего не будет! 
- Но ведь... - Марго смотрела беспомощно. - Ведь сегодня тот самый день, - прошептала она. - Ученые предсказывали, они говорят, они ведь знают... Солнце... 
- Разыграли, разыграли! - сказал Уильям и вдруг схватил ее. 
- Эй, ребята, давайте запрем ее в чулан, пока учительницы нет! 
- Не надо, - сказала Марго и попятилась. 
Все кинулись к ней, схватили и поволокли, - она отбивалась, потом просила, потом заплакала, но ее притащили по туннелю в дальнюю комнату, втолкнули в чулан и заперли дверь на засов. Дверь тряслась: Марго колотила в нее кулаками и кидалась на нее всем телом. Приглушенно доносились крики. Ребята постояли, послушали, а потом улыбнулись и пошли прочь - и как раз вовремя: в конце туннеля показалась учительница. 
- Готовы, дети? - она поглядела на часы. 
- Да! - отозвались ребята. 
- Все здесь? 
- Да! 
Дождь стихал. Они столпились у огромной массивной двери. Дождь перестал. Как будто посреди кинофильма про лавины, ураганы, смерчи, извержения вулканов что-то случилось со звуком, аппарат испортился, - шум стал глуше, а потом и вовсе оборвался, смолкли удары, грохот, раскаты грома... А потом кто-то выдернул пленку и на место ее вставил спокойный диапозитив - мирную тропическую картинку. Все замерло - не вздохнет, не шелохнется. Такая настала огромная, неправдоподобная тишина, будто вам заткнули уши или вы совсем оглохли. Дети недоверчиво подносили руки к ушам. Толпа распалась, каждый стоял сам по себе. Дверь отошла в сторону, и на них пахнуло свежестью мира, замершего в ожидании. 
И солнце явилось. Оно пламенело, яркое, как бронза, и оно было очень большое. А небо вокруг сверкало, точно ярко-голубая черепица. И джунгли так и пылали в солнечных лучах, и дети, очнувшись, с криком выбежали в весну. 
- Только не убегайте далеко! - крикнула вдогонку учительница. - Помните, у вас всего два часа. Не то вы не успеете укрыться! 
Но они уже не слышали, они бегали и запрокидывали голову, и солнце гладило их по щекам, точно теплым утюгом; они скинули куртки, и солнце жгло их голые руки. 
- Это получше наших искусственных солнц, верно? 
- Ясно, лучше! 
Они уже не бегали, а стояли посреди джунглей, что сплошь покрывали Венеру и росли, росли бурно, непрестанно, прямо на глазах. Джунгли были точно стая осьминогов, к небу пучками тянулись гигантские щупальца мясистых ветвей, раскачивались, мгновенно покрывались цветами - ведь весна здесь такая короткая. Они были серые, как пепел, как резина, эти заросли, оттого что долгие годы они не видели солнца. Они были цвета камней, и цвета сыра, и цвета чернил, и были здесь растения цвета луны. 
Ребята со смехом кидались на сплошную поросль, точно на живой упругий матрац, который вздыхал под ними, и скрипел, и пружинил. Они носились меж деревьев, скользили и падали, толкались, играли в прятки и в салки, но главное - опять и опять, жмурясь, глядели на солнце, пока не потекут слезы, и тянули руки к золотому сиянию и к невиданной синеве, и вдыхали эту удивительную свежесть, и слушали, слушали тишину, что обнимала их словно море, блаженно спокойное, беззвучное и недвижное. Они на все смотрели и всем наслаждались. А потом, будто зверьки, вырвавшиеся из глубоких нор, снова неистово бегали кругом, бегали и кричали. Целый час бегали и никак не могли угомониться. И вдруг... Посреди веселой беготни одна девочка громко, жалобно закричала. Все остановились. Девочка протянула руку ладонью кверху. 
- Смотрите, сказала она и вздрогнула. - Ой, смотрите! 
Все медленно подошли поближе. На раскрытой ладони, по самой середке, лежала большая круглая дождевая капля. Девочка посмотрела на нее и заплакала. Дети молча посмотрели на небо. 
- О-о... 
Редкие холодные капли упали на нос, на щеки, на губы. Солнце затянула туманная дымка. Подул холодный ветер. Ребята повернулись и пошли к своему дому-подвалу, руки их вяло повисли, они больше не улыбались. 
Загремел гром, и дети в испуге, толкая друг дружку, бросились бежать, словно листья, гонимые ураганом. Блеснула молния - за десять миль от них, потом за пять, в миле, в полумиле. И небо почернело, будто разом настала непроглядная ночь. Минуту они постояли на пороге глубинного убежища, а потом дождь полил вовсю. Тогда дверь закрыли, и все стояли и слушали, как с оглушительным шумом рушатся с неба тонны, потоки воды - без просвета, без конца. 
- И так опять будет целых семь лет? 
- Да. Семь лет. И вдруг кто-то вскрикнул: 
- А Марго? 
- Что? 
- Мы ведь ее заперли, она так и сидит в чулане. 
- Марго... 
Они застыли, будто ноги у них примерзли к полу. Переглянулись и отвели взгляды. Посмотрели за окно - там лил дождь, лил упрямо, неустанно. Они не смели посмотреть друг другу в глаза. Лица у всех стали серьезные, бледные. Все потупились, кто разглядывал свои руки, кто уставился в пол. 
- Марго... 
Наконец одна девочка сказала: 
- Ну что же мы?... 
Никто не шелохнулся. 
- Пойдем... - прошептала девочка. 
Под холодный шум дождя они медленно прошли по коридору. Под рев бури и раскаты грома перешагнули порог и вошли в ту дальнюю комнату, яростные синие молнии озаряли их лица. Медленно подошли они к чулану и стали у двери. 
За дверью было тихо. Медленно, медленно они отодвинули засов и выпустили Марго. 

НА БОЛЬШОЙ ДОРОГЕ

© Перевод: Н. Галь

Оригинальный текст взят www.raybradbury.ru

Днем над долиной брызнул прохладный дождь, смочил кукурузу в полях на косогоре, застучал по соломенной кровле хижины. От дождя вокруг потемнело, но женщина упрямо продолжала растирать кукурузные зерна между двумя плоскими кругами из застывшей лавы. Где-то в сыром сумраке плакал ребенок. 
Эрнандо стоял и ждал, пока дождь перестанет и опять можно будет выйти с деревянным плугом в поле. Внизу река, бурля, катила мутно-коричневую воду пополам с песком. Еще одна река - покрытое асфальтом шоссе - застыла недвижно и лежала пустынная и влажно блестела. Уже целый час не видно ни одной машины. Необычно и удивительно. За многие годы не было такого часа, чтоб какой-нибудь автомобиль не остановился у обочины и кто-нибудь не окликнул: 
- Эй, ты, давай мы тебя сфотографируем? В одной руке у такого ящичек, который щелкает, в другой - монета. 
И если Эрнандо шел к ним с непокрытой годовой, оставив шляпу среди поля, они иногда кричала: 
- Нет, нет, надень шляпу! 
И махали руками, а на руках так и сверкали всякие золотые штуки - и такие, которые показывают время, и такие, по которым можно признать хозяина, и такие, которые ничего не значат, только поблескивают на солнце, словно паучьи глаза, - тогда он поворачивался и шел за шляпой. 
- Что-нибудь неладно, Эрнандо? - услыхал он голос жены. 
- Si. Дорога. Что-то стряслось. Что-то худое, зря дорога так не опустеет. 
Легко и неторопливо ступая, он пошел прочь, от дождя сразу промокли плетенные из соломы башмаки на толстой резиновой подошве. Он хорошо помнил, как досталась ему эта резина. Однажды ночью в хижину с маху ворвалось автомобильное колесо, куры и горшки так и посыпались в разные стороны. Одинокое колесо, и оно крутилось на лету, как бешеное. Автомобиль, с которого оно сорвалось, помчался дальше, до поворота, на мгновенье повис в воздухе, сверкая фарами, и рухнул в реку. Он и сейчас там. В погожий день, когда река течет тихо и ил оседает, его видно под водой. Он лежит глубоко на дне - длинная, низкая, очень богатая машина - и слепит металлическим блеском. А потом поднимется ил, вода замутится, и опять ничего не видно. 
На другой день Эрнандо вырезал себе из резиновой шины подметки. 
Сейчас он вышел на шоссе и стоял и слушал, как тихонько звенит под дождем асфальт. 
И вдруг, словно кто-то подал им знак, появились машины. Сотни машин, многие мили машин, они мчались и мчались - все мимо, мимо. Большие длинные черные машины с ревом бешено неслись на север, к Соединенным Штатам, не сбавляя скорости на поворотах. И гудели и сигналили без умолку. Во всех машинах полно народу, и на всех лицах что-то такое, отчего у Эрнандо внутри все как-то замерло и затихло. Он отступил на закраину шоссе и смотрел, как мчатся машины. Он считал их, пока не устал. Пятьсот, тысяча машин пронеслись мимо, и во всех лицах что-то странное. Но они мелькали слишком быстро, и не разобрать было, что же это такое. 
И вот опять тихо и пусто. Быстрые длинные низкие автомобили с откинутым верхом исчезли. Затих вдали последний гудок. 
Дорога вновь опустела. 
Это было похоже на похороны. Но какие-то дикие, неистовые, уж очень по-сумасшедшему они спешили все на север, на север, на какой-то мрачный обряд. Почему? Эрнандо покачал головой и в раздумье пошевелил пальцами натруженных рук. 
И тут появился одинокий последний автомобиль. Почему-то сразу было видно, что он самый-самый последний. Это был старый-престарый "форд", он спустился по горной дороге, под холодным редким дождем, весь окутанный клубами пара. Он торопился изо всех своих сил. Казалось, того и гляди, развалится на куски. Завидев Эрнандо, дряхлая машина остановилась - она была ржавая, вся в грязи, радиатор сердито ворчал и шипел. 
- Пожалуйста, сеньор, нет ли у вас воды? 
За рулем сидел молодой человек лет двадцати, в желтом свитере, белой рубашке с распахнутым воротом и в серых штанах Открытую машину заливал дождь, водитель весь вымок, вымокли и молодые пассажирки - их было пять, они сидели в "фордике" так тесно, что не могли пошевельнуться. Все они были очень хорошенькие и старались укрыться от дождя и укрыть водителя старыми газетами. Но то была плохая зашита, яркие платья девушек и одежда молодого человека промокли насквозь, и мокрые волосы его прилипли ко лбу. Но никто не обращал внимания на дождь. Никто не жаловался, и это было удивительно. Раньше проезжие всегда жаловались: то им не нравился дождь, то жара, то было слишком поздно, или холодно, или далеко. Эрнандо кивнул: 
- Я принесу воды. 
- Ох, пожалуйста, скорее! - воскликнула одна девушка. Тонкий голосок прозвучал очень испуганно. В нем не слышалось нетерпения, только просьба и страх. И Эрнандо побежал - впервые он заторопился, когда его попросили проезжие, раньше он всегда только замедлял шаг. 
Он вернулся, неся крышку от ступицы, полную воды. Эту крышку ему тоже подарила большая дорога, однажды она залетела к нему на поле, круглая и сверкающая, точно брошенная монета. Автомобиль, с которого она отлетела, скользнул дальше, вовсе и не заметив, что потерял свой серебряный глаз. С тех пор Эрнандо и его жена пользовались этой крышкой для стирки и стряпни, отличный получился тазик. 
Наливая воду в радиатор, Эрнандо поглядел на молодые растерянные лица. 
- Спасибо вам, спасибо! - сказала еще одна девушка. - Вы и не знаете, как вы нас выручили! Эрнандо улыбнулся. 
- Очень много машин проехало за этот час. И все в одну сторону. На север. 
Он вовсе не хотел их задеть или обидеть. Но когда он опять поднял голову, все девушки сидели под дождем и плакали. Горько-горько плакали. А молодой человек пытался их успокоить - возьмет за плечи то одну, то другую и легонько встряхнет, а они прикрывают головы газетами, губы у всех дрожат, глаза закрыты, щеки побледнели, и все плачут - одни тихонько, другие навзрыд. 
Эрнандо так и застыл, держа в руках крышку, где еще оставалась вода. 
- Я не хотел никого обидеть, сеньор, - промолвил он. 
- Это ничего, - отозвался водитель. 
- А что стряслось, сеньор? 
- Вы разве не слыхали? - Молодой человек обернулся, стиснул одной рукой баранку и подался вперед. - Это все-таки случилось. 
Лучше бы он ничего не говорил, две девушки заплакали еще горше, ухватились друг за дружку забыв про свои газеты, и дождь заструился по их лицам. Мешаясь со слезами. 
Эрнандо словно одеревенел. Вылил остатки воды в радиатор. Поглядел на небо - оно было черное, грозовое. Поглядел на реку - она вздулась и шумела. Асфальт под ногами стал очень жесткий. 
Эрнандо подошел к машине сбоку. Молодой человек взял его за руку и вложил в нее песо. Эрнандо вернул монету. 
- Нет, - сказал он. - Я не ради денег. 
- Спасибо вам, вы такой добрый, - все еще . всхлипывая, сказала одна из девушек. - Ох, мама, папа... я хочу домой, хочу домой... мама, папочка... Подруги обхватили ее за плечи. 
- Я ничего не слыхал, сеньор, - тихо сказал Эрнандо. 
- Война! - крикнул молодой человек во все горло, будто кругом были глухие. - Вот она, атомная война, конец света! 
- Сеньор, сеньор, - сказал Эрнандо. 
- Спасибо вам, спасибо, что помогли, - сказал, молодой человек. - Прощайте. 
- Прощайте, - сквозь стену дождя сказали девушки; они уже не видели Эрнандо. 
Он стоял и смотрел вслед дряхлому "форду", пока тот, дребезжа, опускался в долину. И вот все скрылось из виду - последняя машина, и девушки, и хлопающие на ветру газеты, что они держали над головами. 
Еще долго Эрнандо стоял не. шевелясь. Ледяные струйки дождя сбегали по его щекам, по пальцам, по домотканым штанам, он стоял затаив дыхание, весь напрягшись, и ждал. 
Он все не сводил глаз с дороги, но она была пуста. "Теперь, пожалуй, она долго не оживет, очень долго", - подумал он. 
Дождь перестал. Меж туч проглянуло синее небо. Буря рассеялась за каких-нибудь десять минут, словно чье-то зловонное дыхание. Из чащи потянул душистый ветерок. Слышно было, как легко и вольно течет река. Кустарник ярко зеленел, все дышало свежестью. Эрнандо прошел через поле к своей хижине и поднял плуг. Взялся за рукоятки, поглядел на небо - в вышине уже разгоралось жаркое солнце. 
Жена, не переставая молоть кукурузу, окликнула: 
- Что случилось, Эрнандо? 
- Да так, ничего, - отозвался он. Направил плуг по борозде и резко крикнул ослу! - Вперед, бурро! 
И, вспахивая тучную землю, они с ослом зашагали по полю, под проясняющимся небом, вдоль глубокой реки. 
- "Конец света", - вспомнил вслух Эрнандо. - Как же, так - конец? 

ЛУЧЕЗАРНЫЙ ФЕНИКС

© Перевод: Н. Галь

Оригинальный текст взят www.lit.ru

Однажды в апреле две тысячи двадцать второго тяжелая дверь библиотеки оглушительно хлопнула. Грянул гром.
"Ну вот", - подумал я.
У подножия лестницы, подняв свирепые глаза к моему столу, в мундире Объединенного легиона (мундир теперь сидел на нем отнюдь не так ловко, как двадцать лет назад) возник Джонатан Барнс.
Хоть он и храбрился, но мгновение помешкал, и я вспомнил десять тысяч речей, которые он извергал, как фонтан, на митингах ветеранов, и несчетные парады под развернутыми знаменами, где он гонял нас до седьмого пота, и патриотические обеды с застывшими в жиру цыплятами под зеленым горошком - обеды, которые он поистине сам стряпал - все мертворожденные кампании, которые затевал сей рьяный политикан.
И вот Джонатан Барнс топает вверх по парадной лестнице и до скрипа давит на каждую ступеньку всем своим весом, всей мощью и только что обретенной властью. Но, должно быть, эхо тяжких шагов, отброшенное высокими сводами, ошеломило даже его самого и напомнило о кое-каких правилах приличия, ибо, подойдя к моему столу и жарко дохнув мне в лицо перегаром, заговорил он все же шепотом:
- Я пришел за книгами, Том.
Я небрежно повернулся, заглянул в картотеку.
- Когда они будут готовы, мы вас известим.
- Погоди, - сказал он. - Постой...
- Ты хочешь забрать книги, пожертвованные в Фонд ветеранов для раздачи в госпитале?
- Нет, нет! - крикнул он. - Я заберу в_с_е книги.
Я посмотрел на него в упор.
- Ну, п_о_ч_т_и все, - поправился он.
- Почти все? - Я мельком глянул на него, наклонился и стал перебирать карточки. - В одни руки за один раз выдается не больше десяти. Сейчас посмотрим. А, вот. Позволь, да ведь срок твоего абонемента истек тридцать лет назад, ты его не возобновлял с тех пор, как тебе минуло двадцать. Видишь? - Я поднял карточку и показал ему.
Барнс оперся обеими руками о мой стол и навис над ним всей своей громадой.
- Я вижу, ты оказываешь сопротивление! - Лицо его наливалось кровью, дыхание становилось шумным и хриплым. - М_н_е для м_о_е_й работы никакие карточки не нужны!
Он прохрипел это так громко, что мириады белых страниц перестали трепетать мотыльковыми крыльями под зелеными абажурами в просторных мраморных залах. Несколько книг еле слышно захлопнулись.
Читатели подняли головы, обратили к нам отрешенные лица. Таково было время и самый здешний воздух, что все смотрели глазами антилопы, молящей, чтобы вернулась тишина, ведь она непременно возвращается, когда тигр приходит напиться к роднику и вновь уходит, а здесь, конечно же, утоляли жажду у излюбленного родника. Я смотрел на поднятые от книг кроткие лица и думал про все сорок лет, что я жил, работал, даже спал здесь, среди потаенных жизней и хранимых бумажными листами безмолвных людей, созданных воображением. Сейчас, как всегда, моя библиотека мне казалась прохладной пещерой, а быть может - вечно-молодым и растущим лесом, где укрываешься на час от дневного зноя и лихорадочной суеты, чтобы освежиться телом и омыться духом при свете, смягченном зелеными, как трава, абажурами, под шорох ветерков, возникающих, когда опять и опять листаются светлые нежные страницы. Тогда мысли вновь становятся ясней и отчетливей, тело раскованней, и снова находишь силы выйти в пекло действительности, в полуденный зной, навстречу уличной сутолоке, неправдоподобной старости, неизбежной смерти. У меня на глазах тысячи изголодавшихся еле добирались сюда в изнеможении и уходили насытясь. Я видел, как те, кто себя потерял, вновь обретали себя. Я знавал трезвых реалистов, которые здесь предавались мечтам, и мечтателей, что пробуждались в этом мраморном убежище, где закладкой в каждой книге была тишина.
- Да, - сказал я наконец. - Но записаться заново - минутное дело. Вот, заполни новую карточку. Найди двух надежных поручителей...
- Чтоб жечь книги, мне поручители ни к чему! - сказал Барнс.
- Напротив, - сказал я, - для этого тебе еще много чего нужно.
- Мои люди - вот мои поручители. Они ждут книг на улице. Они опасны.
- Такие люди всегда опасны.
- Да нет же, болван, я про книги. Книги - вот что опасно. Каждая дудит в свою дуду. Путаница, разнобой, ни черта не поймешь. Сплошной треп и сопли-вопли. Нет, мы это все обстрогаем. Чтоб все просто и ясно и никаких загогулин. Нам надо...
- Надо это обсудить, - сказал я и прихватил под мышку томик Демосфена. - Мне пора обедать. Будь добр, составь компанию...
Я был уже на полпути к двери, но тут Барнс, который сперва только вытаращил глаза, вдруг вспомнил про серебряный свисток, висевший у него на груди, ткнул его в свой слюнявый рот и пронзительно свистнул.
Двери с улицы распахнулись настежь. Вверх по лестнице громыхающим потоком хлынули люди в угольно-черной форме.
Я негромко их окликнул.
Они удивленно остановились.
- Тише, - сказал я.
Барнс схватил меня за плечо.
- Ты что, сопротивляешься закону?
- Нет, - сказал я. - Я даже не стану спрашивать у тебя ордер на это вторжение. Я хочу только, чтобы вы соблюдали тишину.
Услыхав грохот шагов, читатели вскочили. Я слегка помахал рукой, Все опять уселись и уже не поднимали глаз, зато люди, втиснутые в черную, перепачканную сажей форму, пялили на меня глаза, словно не могли поверить моим предупреждениям. Барнс кивнул. И они тихонько, на цыпочках двинулись по просторным залам библиотеки. С величайшей осторожностью, всячески стараясь не шуметь, подняли оконные рамы. Неслышно ступая, переговариваясь шепотом, снимали книги с полок и швыряли вниз, в вечереющий двор. То и дело они злобно косились на тех, кто по-прежнему невозмутимо перелистывал страницы, однако не пытались вырвать книги у них из рук и лишь продолжали опустошать полки.
- Хорошо, - сказал я.
- Хорошо? - переспросил Барнс.
- Твои люди справляются и без тебя. Можешь позволить себе маленькую передышку.
И я вышел в сумерки таким быстрым шагом, что Барнсу, которого распирало от незаданных вопросов, оставалось только поспевать за мной. Мы пересекли зеленую лужайку, здесь уже разинула жадную пасть огромная походная Адская топка - приземистая, обмазанная смолой черная печь, из которой рвались красно-рыжие и пронзительно синие языки огня; а из окон библиотеки неслись драгоценные стаи вольных птиц, наши дикие голуби взмывали в безумном полете и падали наземь с перебитыми крыльями; люди Барнса обливали их керосином, сгребали лопатами и совали в алчное жерло. Мы прошли мимо этой разрушительной, хоть и красочной техники, и Джонатан Барнс озадаченно заметил:
- Забавно. Такое дело, должен бы собраться народ... А народу нет. Отчего это, по-твоему?
Я пошел прочь. Ему пришлось догонять меня бегом.
В маленьком кафе через дорогу мы заняли столик, и Джонатан Барнс (он и сам не мог бы объяснить, почему злится) закричал:
- Поживей там! Меня ждет работа!
Подошел Уолтер, хозяин, с потрепанным меню в руках. Поглядел на меня. Я ему подмигнул.
Уолтер поглядел на Барнса.
- "Приди ко мне, о мой любимый, с тобой все радости вкусим мы", - сказал Уолтер.
Барнс захлопал глазами:
- Что такое?
- "Зови меня Измаилом", - сказал Уолтер.
- Для начала дай нам кофе, Измаил, - сказал я.
Уолтер пошел и принес кофе.
- "Тигр, о тигр, светло горящий в глубине полночной чащи!" - сказал он и преспокойно пошел прочь.
Барнс круглыми глазами посмотрел ему вслед.
- Чего это он? Чокнутый, что ли?
- Нет, - сказал я. - Так ты договори, что начал в библиотеке. Объясни.
- Объяснить? - повторил Барнс. - До чего ж вы все обожаете рассуждать. Ладно, объясню. Это грандиозный эксперимент. Взяли город на пробу. Если удастся сжечь здесь, так удастся повсюду. И мы не все подряд жжем, ничего подобного. Ты заметил? Мои люди очищают только некоторые полки, некоторые отделы. Мы выпотрошим примерно сорок девять процентов и две десятых. И потом доложим о наших успехах Высшей правительственной комиссии...
- Великолепно, - сказал я.
Барнс уставился на меня:
- С чего это ты радуешься?
- Для всякой библиотеки головоломная задача - где разместить книги, - сказал я. - А ты мне помог ее решить.
- Я думал, ты... испугаешься.
- Я весь век прожил среди Мусорщиков.
- Как ты сказал?!
- Жечь - значит жечь. Кто этим занимается, тот Мусорщик.
- Я Главный Блюститель города Гринтауна, штат Иллинойс, черт подери!
Появилось новое лицо - официант с дымящимся кофейником.
- Привет, Китс, - сказал я.
- "Пора туманов, зрелости полей", - отозвался официант.
- Китс? - переспросил Главный Блюститель. - Его фамилия не Китс.
- Как глупо с моей стороны, - сказал я. - Это же греческий ресторан. Верно, Платон?
Официант налил мне еще кофе.
- "У народов всегда находится какой-нибудь герой, которого они поднимают над собою и возводят в великие... Таков единственный корень, из коего произрастает тиран; вначале же он предстает как защитник".
Барнс подался вперед и подозрительно поглядел на официанта, но тот не шелохнулся. Тогда Барнс принялся усердно дуть на кофе.
- Я так считаю, наш план прост, как дважды два, - сказал он.
- Я еще не встречал математика, способного рассуждать здраво, - промолвил официант.
- К чертям! - Со стуком Барнс отставил чашку. - Никакого покоя нет! Убирайся отсюда, пока мы не поели, ты, как тебя - Китс, Платон, Холдридж... Ага, вспомнил! Холдридж, вот как твоя фамилия!.. А что еще он тут болтал?
- Так, - сказал я. - Фантазия. Просто выдумки.
- К чертям фантазию, к дьяволу выдумки, можешь есть один, я ухожу, хватит с меня этого сумасшедшего дома!
И он залпом допил кофе, официант и хозяин смотрели, как он пьет, и я тоже смотрел, а напротив, через дорогу, в чреве чудовищной топки полыхало неистовое пламя. Мы молчали, только смотрели, и под нашими взглядами Барнс наконец застыл с чашкой в руке, по его подбородку стекали капли кофе.
- Ну, чего вы? Почему не подняли крик? Почему не деретесь со мной?
- А я дерусь, - сказал я и вытащил томик Демосфена. Вырвал страницу, показал Барнсу имя автора, свернул листок наподобие лучшей гаванской сигары, зажег, пустил струю дыма и сказал: "Если даже человек избегнул всех других опасностей, никогда ему не избежать всецело людей, которые не желают, чтобы жили на свете подобные ему".
Барнс с воплем вскочил, и вот в мгновение ока сигара выхвачена у меня изо рта и растоптана, и Главный Блюститель уже за дверью.
Мне оставалось только последовать за ним.
На тротуаре он столкнулся со стариком, который собирался войти в кафе. Старик едва не упал. Я поддержал его под руку.
- Здравствуйте, профессор Эйнштейн, - сказал я.
- Здравствуйте, мистер Шекспир, - отозвался он.
Барнс сбежал. 

Я нашел его на лужайке подле старинного прекрасного здания нашей библиотеки; черные люди, от которых при каждом движении исходил керосиновый дух, все еще собирали здесь обильную жатву: лужайку устилали подстреленные на лету книги-голуби, умирающие книги-фазаны, щедрое осеннее золото и серебро, осыпавшееся с высоких окон. Но... их собирали без шума. И пока длилась эта тихая, почти безмятежная пантомима, Барнс исходил беззвучным воплем; он стиснул этот вопль зубами, зажал губами, языком, затолкал за щеки, вбил себе поглубже в глотку, чтобы никто не услышал. Но вопль рвался вспышками из его бешеных глаз, копился в узловатых кулаках - дадут ли наконец разрядиться? - прорывался краской в лицо, и оно поминутно бледнело и вновь багровело, когда он бросал свирепые взгляды то на меня, то на кафе, на проклятого хозяина и наводящего ужас официанта, который в ответ приветливо махнул ему рукой. Огненное идолище, урча, пожирало свою пищу и пятнало гаснущими искрами лужайку. Барнс, не мигая, глядел прямо в это слепое желто-красное солнце, в ненасытную утробу чудовища.
- Послушайте, вы! - непринужденно окликнул я, и люди в черном приостановились. - По распоряжению муниципалитета библиотека закрывается ровно в девять. Попрошу к этому времени кончить. Мне не хотелось бы нарушать закон... Добрый вечер, мистер Линкольн.
- "Восемьдесят семь лет..." (1) - сказал, проходя, тот, к кому я обращался.
- Линкольн? - Главный Блюститель медленно обернулся. - Это Боумен, Чарли Боумен. Я тебя знаю, Чарли, поди сюда! Чарли! Чак!
Но тот уже скрылся из виду; в печи пылали все новые книги; мимо проезжали машины, порой кто-нибудь меня окликал, и я отзывался; и звучало ли "Мистер По!", или просто "Привет!", или какой-нибудь хмурый маленький иностранец оборачивался к примеру, на имя "Фрейд", - всякий раз, как я весело окликал их и они отвечали, Барнса передергивало, будто еще одна стрела глубоко вонзалась в эту трясущуюся тушу и он медленно умирал, втайне истекая огнем и безысходной яростью. А толпа так и не собралась, никого не привлекла необычная суматоха.
Внезапно, без всякой видимой причины, Барнс крепко зажмурился, разинул рот, набрал побольше воздуха и заорал:
- Стойте!
Люди в черном перестали швырять книги из окна.
- Но ведь закрывать еще рано, - сказал я.
- Пора закрывать! Выходите все!
Глаза Джонатана Барнса зияли пустотой. Зрачки стали словно бездонные ямы. Он хватал руками воздух. Судорожно дернул ими книзу. И все оконные рамы со стуком опустились, точно нож гильотины, только стекла зазвенели.
Черные люди в совершенном недоумении вышли из библиотеки.
- Вот, Главный Блюститель, - сказал я и протянул ему ключ; он не хотел брать, и я насильно сунул ключ ему и руку. - Приходите опять завтра с утра, соблюдайте тишину и заканчивайте свое дело.
Глаза Главного Блюстителя, пустые, словно пробитые пулями дыры, шарили вокруг и не видели меня.
- И давно... давно это тянется?
- Что э_т_о?
- Это... и все... и о_н_и.
Он тщетно пытался кивком показать на кафе, на скользящие мимо автомобили, на спокойных читателей, которые уже выходили из теплых залов библиотеки, и кивали мне на прощание, и скрывались в холодном вечернем сумраке, все до единого - друзья. Его пустой взгляд, взгляд слепца, незряче пронизывал меня. С трудом зашевелился окоченелый язык:
- Может, вы все надеетесь меня провести? Меня? Меня?!
Я не ответил.
- Почем ты знаешь, - продолжал он, - может, я и людей стану жечь, не одни книги?
Я не ответил.
Я ушел и оставил его в темноте.
В зале я стал принимать последние книги у читателей, они уже расходились, ведь наступил вечер и всюду сгустились тени; огромный механический идол изрыгал клубы дыма, огонь его угасал в весенней траве, а Главный Блюститель стоял рядом, точно истукан из цемента, и не замечал, как отъезжают его люди. Внезапно он вскинул кулак. Что-то блеснуло, взлетело вверх, со звоном треснуло стекло входной двери. Барнс повернулся и зашагал вслед за походной печью, она уже тяжело катила прочь - приземистая черная погребальная урна, что тянула за собою длинные развевающиеся ленты плотного черного дыма, полосы быстро тающего траурного крепа.
Я сидел и слушал.
В дальних комнатах, налитых мягким зеленым светом, точно лесная чаща, так славно, по-осеннему шуршат листы, пронесется еле слышный вздох, мелькнет еле уловимая усмешка, слабое движение руки, блеснет кольцо, понимающе, по-беличьи зорко глянет чей-то глаз. Меж наполовину опустевших полок пройдет запоздалый путник. В невозмутимой фарфоровой белизне туалетной комнаты потекут воды к далекому тихому морю. Мои люди, мои друзья один за другим уходят из прохладных мраморных стен, от зеленых прогалин, в ночь - и эта ночь много лучше, чем мы могли надеяться.
В девять я вышел из библиотеки и подобрал брошенный ключ. Со мною вышел последний читатель, старый человек; пока я запирал дверь, он глубоко вдохнул вечернюю свежесть, посмотрел на город, на почерневшую пятнами от погасших искр лужайку и спросил:
- Могут они прийти опять?
- Пускай приходят. Мы к этому готовы, не так ли?
Старик взял меня за руку.
- "Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком, и теленок и молодой лев и вол будут вместе... " (2)
Мы спустились с крыльца.
- Добрый вечер, Исайя, - сказал я.
- Спокойной ночи, мистер Сократ, - сказал он.
И в темноте каждый пошел своей дорогой.

1. Из речи А. Линкольна в Геттисберге 19 ноября 1863 года: "Восемьдесят семь лет тому назад наши отцы основали на этом континенте новое государство, рожденное свободным и опирающимся на убеждение, что все люди созданы равными..."
2. Ветхий Завет, Кн. пророка Исайи, гл. 11, ст. 6. 

УБИЙЦА

© Перевод: Н. Галь

Оригинальный текст взят www.lit.ru

Музыка гналась за ним по белым коридорам. Из-за одной двери слышался вальс из "Веселой вдовы". Из-за другой - "Послеполуденный отдых фавна". Из-за третьей - "Поцелуй еще разок!" Он повернул за угол, "Танец с саблями" захлестнул его шквалом цимбал, барабанов, кастрюль и сковородок, ножей и вилок, жестяными громами и молниями. Все это схлынуло, когда он чуть не бегом вбежал в приемную, где расположилась секретарша, блаженно ошалевшая от Пятой симфонии Бетховена. Он шагнул вправо, потом влево, словно рукой помахал у нее перед глазами, но она так его и не заметила. Негромко зажужжал радиобраслет.
- Слушаю.
- Пап, это я, Ли. Ты не забыл? Мне нужны деньги.
- Да-да, сынок. Сейчас я занят.
- Я только хотел напомнить, пап, - сказал браслет.
Голос сына потонул в увертюре Чайковского к "Ромео и Джульетте", она вдруг затопила длинные коридоры.
Психиатр шел по улью, где лепились друг к другу лаборатории и кабинеты, и со всех сторон на него сыпалась цветочная пыльца мелодий. Стравинский мешался с Бахом, Гайдн безуспешно отбивался от Рахманинова, Шуберт погибал под ударами Дюка Эллингтона. Секретарши мурлыкали себе под нос, врачи насвистывали - все по-утреннему бодро принимались за работу, психиатр на ходу кивал им. У себя в кабинете он просмотрел кое-какие бумаги со стенографисткой, которая все время что-то напевала, потом позвонил по телефону наверх, полицейскому капитану. Несколько минут спустя замигала красная лампочка и с потолка раздался голос:
- Арестованный доставлен для беседы в кабинет номер девять.
Он отпер дверь и вошел, позади щелкнул замок.
- Только вас не хватало, - сказал арестант и улыбнулся.
Эта улыбка ошеломила психиатра. Такая она была сияющая, лучезарная, она вдруг осветила и согрела комнату. Она была точно утренняя заря в темных горах, эта улыбка. Точно полуденное солнце внезапно проглянуло среди ночи. А над этой хвастливой выставкой ослепительных зубов спокойно и весело блестели голубые глаза.
- Я пришел вам помочь, - сказал психиатр.
И нахмурился. Что-то в комнате было не так. Он ощутил это еще с порога. Неуверенно огляделся. Арестант засмеялся:
- Удивились, что тут так тихо? Просто я кокнул радио. "Буйный", - подумал врач.
Арестант прочел его мысль, улыбнулся и успокоительно поднял руку:
- Нет-нет, я так только с машинками, которые тявкают.
На сером ковре валялись осколки ламп и клочки проводов от сорванного со стены радио. Не глядя на них, чувствуя, как его обдает теплом этой улыбки, психиатр уселся напротив пациента; необычная тишина давила, словно перед грозой.
- Вы - мистер Элберт Брок, именующий себя Убийцей?
Брок удовлетворенно кивнул.
- Прежде чем мы начнем... - мягким проворным движением он снял с руки врача радиобраслет. Взял крохотный приемник в зубы, точно орех, сжал покрепче - крак! - и вернул ошарашенному психиатру обломки с таким видом, словно оказал и себе и ему величайшее благодеяние. - Вот так-то лучше.
Психиатр во все глаза смотрел на загубленный аппарат.
- Немало с вас, наверное, взыскивают за убытки.
- Наплевать! - улыбнулся пациент. - Как поется в старой песенке: "Мне плевать, что станется со мною!" - вполголоса пропел он.
- Начнем? - спросил врач.
- Извольте. Первой жертвой, одной из первых, был мой телефон. Гнуснейшее убийство. Я запихал его в кухонный поглотитель. Забил бедняге глотку. Несчастный задохся насмерть. Потом я пристрелил телевизор!
- М-мм, - промычал психиатр.
- Всадил в кинескоп шесть пуль. Отличный был трезвон, будто разбилась люстра.
- У вас богатое воображение.
- Весьма польщен. Всегда мечтал стать писателем.
- Не расскажете ли, когда вы возненавидели телефон?
- Он напугал меня еще в детстве. Один мой дядюшка называл его Машиной-призраком. Бесплотные голоса. Я боялся их до смерти. Стал взрослым, но так и не привык. Мне всегда казалось, что он обезличивает человека. Если ему заблагорассудится, он позволит вашему "я" перелиться по проводам. А если не пожелает, просто высосет его, и на другом конце провода окажетесь уже не вы, а какая-то дохлая рыба, не живой теплый голос, а только сталь, медь и пластмасса. По телефону очень легко сказать не то, что надо; вовсе и не хотел это говорить, а телефон все переиначил. Оглянуться не успел, а уже нажил себе врага. И потом, телефон необыкновенно удобная штука! Стоит и прямо-таки требует - позвони кому-нибудь, а тот вовсе не желает, чтобы ему звонили. Друзья звонят мне, звонят, звонят без конца. Ни минуты покоя, черт возьми. Не телефон - так телевизор, или радио, или патефон. А если не телевизор, не радио и не патефон, так кинотеатр тут же на углу или кинореклама на облаках. С неба теперь льет не дождь, а мыльная пена. А если не слепят рекламой на небесах, так глушат джазом в каждом ресторане; едешь в автобусе на работу - и тут музыка и реклама. А если не музыка, так служебный селектор и главное орудие пытки - радиобраслет, жена и друзья вызывают меня каждые пять минут. И что за секрет у этих штучек, чем они так соблазняют людей? Обыкновенный человек сидит и думает: делать мне нечего, скучища, а на руке этот самый наручный телефон - дай-ка позвоню старине Джо. Алло, алло! Я люблю жену, друзей, вообще человечество, очень люблю... Но вот жена в сотый раз спрашивает: "Ты сейчас где, милый?" - а через минуту вызывает приятель и говорит: "Слушай, отличный анекдот: один парень..." А потом какой-то чужой дядя орет: "Вас вызывает Статистическое бюро. Какой марки резинку вы жуете в данную минуту?" Ну знаете!
- Как вы себя чувствовали всю эту неделю?
- А так: вот-вот взорвусь. Или начну биться головой о стену. В тот день в конторе я и поступил как надо.
- А именно?
- Плеснул воды в селектор.
Психиатр сделал пометку в блокноте
- И вывели его из строя?
- Конечно! То-то была потеха! Стенографистки забегали как угорелые! Крик, суматоха!
- И вам на время полегчало, а?
- Еще бы! А днем меня осенило, я кинул свой радиобраслет на тротуар и растоптал. Кто-то как раз заверещал: "Говорит Статистическое бюро, девятый отдел. Что вы сегодня ели на обед?" - и тут я вышиб из машинки дух.
- И вам еще полегчало, а?
- Я вошел во вкус. - Брок потер руки. - Дай-ка, думаю, подниму единоличную революцию, надо же человеку освободиться от всех этих удобств! Кому они, спрашивается, удобны? Друзьям-приятелям? "Здорово, Эл, решил с тобой поболтать, я сейчас в Гринхилле, в гардеробной. Только что я их тут всех сокрушил одним ударом. Одним ударом, Эл! Удачный денек! А сейчас выпиваю по этому случаю. Я решил, что тебе будет любопытно". Еще удобно моему начальству: я разъезжаю по делам службы, а в машине радио - и они всегда могут со мной связаться. Связаться! Мягко сказано. Связаться, черта с два! Связать по рукам и ногам! Заграбастать, зацапать, раздавить, измолотить всеми этими радиоголосами. Нельзя на минуту выйти из машины, непременно надо доложить: "Остановился у бензоколонки, зайду в уборную". - "Ладно, Брок, валяйте". - "Брок, чего вы столько возились?" - "Виноват, сэр!" - "В другой раз не копайтесь!" - "Слушаю, сэр!" Так вот, доктор, знаете, что я сделал? Купил кварту шоколадного мороженого и досыта накормил свой передатчик.
- Почему вы избрали для этой цели именно шоколадное мороженое?
Брок чуть призадумался, потом улыбнулся:
- Это мое любимое лакомство.
- Вот как, - сказал врач.
- Я решил: черт подери, что годится для меня, годится и для радио в моей машине.
- Почему вы решили накормить передатчик именно мороженым?
- В тот день была жара.
- И что же дальше? - помолчав, спросил врач.
- А дальше наступила тишина. Господи, какая благодать! Ведь окаянное радио трещало без передышки! "Брок, туда, Брок, сюда, Брок, доложите, когда пришли, Брок, доложите, когда ушли, хорошо, Брок, обеденный перерыв, Брок, перерыв кончился, Брок, Брок, Брок, Брок..." Я наслаждался тишиной, прямо как мороженым.
- Вы, видно, большой любитель мороженого.
- Я ездил, ездил и все слушал тишину. Как будто тебя укутали в отличнейшую мягкую фланель. Тишина. Целый час тишины! Сижу в машине и улыбаюсь и чувствую - в ушах мягкая фланель. Я наслаждался, я просто упивался, это была Свобода!
- Продолжайте!
- Потом я вспомнил, что есть такие портативные диатермические аппараты. Взял один напрокат и в тот же вечер повез в автобусе домой. А в автобусе полным-полно замученных канцелярских крыс, и все переговариваются по радиобраслетам с женами: я, мол, уже на Сорок третьей улице... на Сорок четвертой... на Сорок девятой... поворачиваю на Шестьдесят первую... А один супруг бранится: "Хватит тебе околачиваться в баре, черт возьми! Иди домой и разогрей обед, я уже на Семидесятой!" А репродуктор орет "Сказки Венского леса" - точь-в-точь канарейка натощак насвистывает про лакомые зернышки. И тут я включаю диатермический аппарат! Помехи! Перебои! Все жены отрезаны от брюзжания замученных за день мужей. Все мужья отрезаны от жен, на глазах у которых милые отпрыски только что запустили камнем в окно! "Венский лес" срублен под корень, канарейке свернули шею. Ти-ши-на! Пугающая внезапная тишина. Придется пассажирам автобуса вступить в беседу друг с другом. Они в страхе, в ужасе, как перепуганные овцы!
- Вас забрали в полицию?
- Пришлось остановить автобус. Ведь и впрямь музыка превратилась в кашу, мужья и жены не знали, на каком они свете. Шабаш ведьм, сумбур, светопреставление. Митинг в обезьяннике! Прибыла аварийная команда, меня мигом засекли, отчитали, оштрафовали, я и оглянуться не успел, как очутился дома - понятно, без аппарата.
- Разрешите вам заметить, мистер Брок, что до сих пор ваш образ действий кажется мне не слишком... э-э... разумным. Если вам не нравится радиотрансляция, служебные селекторы, приемники в автомобилях, почему бы вам не вступить в общество радионенавистников? Подавайте петиции, добивайтесь запретов и ограничений в законодательном порядке. В конце концов, у нас же демократия!
- А я так называемое меньшинство, - сказал Брок. - Я уже вступал во всякие общества, вышагивал в пикетах, подавал петиции, обращался в суд. Я протестовал годами. И везде меня поднимали на смех. Все просто обожают радио и рекламу. Я один такой урод, не иду в ногу со временем.
- Но тогда, может быть, вам следует сменить ногу, как положено солдату? Надо подчиняться большинству.
- Так ведь они хватают через край. Послушать немножко музыки, изредка "связаться" с друзьями, может, и приятно, но они-то воображают: чем больше, тем приятнее. Я прямо озверел! Прихожу домой - жена в истерике. Отчего, почему? Да потому, что она полдня не могла со мной связаться. Помните, я малость поплясал на своем радиобраслете? Ну вот, в тот вечер я и задумал убийство собственного дома.
- Что же, так и записать?
- По смыслу это совершенно точно. Я решил убить его, умертвить. Дом у меня из таких, знаете, чудо техники: разговаривает, поет, мурлычет, сообщает погоду, декламирует стишки, пересказывает романы, звякает, брякает, напевает колыбельную песенку, когда ложишься в постель. Станешь под душ - он тебя глушит ариями из опер, ляжешь спать - обучает испанскому языку. Этакая болтливая нора, в ней полно электронных оракулов. Духовка тебе лопочет: "Я пирог с вареньем, я уже испекся!" - или: "Я - жаркое, скорей подбавьте подливки" - и прочий младенческий вздор. Кровати укачивают тебя на ночь, а утром встряхивают, чтоб проснулся! Этот дом терпеть не может людей, верно вам говорю! Парадная дверь так и рявкает: "Сэр, у вас башмаки в грязи!" А пылесос гоняется за тобой по всем комнатам, как собака, не дай Бог, уронишь щепотку пепла с сигареты, мигом всосет. О Боже милостивый!
- Успокойтесь, - мягко посоветовал психиатр.
- Помните песенку Гилберта и Салливена "Веду обидам точный счет и уж за мной не пропадет"? Всю ночь я подсчитывал обиды. А рано поутру купил револьвер. На улице нарочно ступал в самую грязь. Парадная дверь так и завизжала: "Надо ноги вытирать! Не годится пол марать!" Я выстрелил этой дряни прямо в замочную скважину. Вбежал в кухню, а там плита скулит: "Скорей взгляни! Переверни!" Я всадил пулю в самую середку механической яичницы - и плите пришел конец. Ох, как она зашипела и заверещала: "Я перегорела!" Потом завопил телефон, прямо как капризный ублюдок. И я сунул его в поглотитель. Должен вам заявить честно и откровенно, я ничего не имею против поглотителя, он пострадал за чужие грехи. Теперь-то мне его жалко - очень полезное приспособление и притом безобидное, словечка от него не услышишь, знай себе мурлычет, как спящий лев, и переваривает всякий мусор. Непременно отдам его в починку. Потом я пошел и пристрелил коварную бестию - телевизор. Это Медуза - каждый вечер своим неподвижным взглядом обращает в камень миллионы людей, это сирена - поет, и зовет, и обещает так много, а дает ничтожно мало... но я всегда возвращался к ней, возвращался и надеялся на что-то до последней минуты, и вот - бац! Тут моя жена заметалась, точно безголовая индюшка, злобно закулдыкала, завопила на всю улицу. Явилась полиция. И вот я здесь.
Он блаженно откинулся на спинку стула и закурил.
- Мистер Брок, отдавали ли вы себе отчет, совершая такие преступления, что радиобраслет, репродуктор, телефон, радио в автобусе, селектор у вас на службе - все это либо чужая собственность, либо сдается напрокат?
- Я и опять проделал бы то же самое, верно вам говорю. Психиатр едва не зажмурился от сияющей благодушной улыбки пациента.
- И вы не желаете воспользоваться помощью Службы душевного здоровья? Вы готовы за все ответить?
- Это только начало, - сказал Брок. - Я знаменосец скромного меньшинства, мы устали от шума, от того, что нами вечно помыкают, и командуют, и вертят на все лады, и вечно глушат нас музыкой, и вечно кто-нибудь орет - делай то, делай это, иди туда, теперь сюда, быстрей, быстрей! Вот увидите. Начинается бунт. Мое имя войдет в историю!
- Гм-м... - Психиатр, казалось, призадумался.
- Понятно, это не сразу сделается. На первых порах все были очарованы. Великолепная выдумка эти полезные и удобные штуки! Почти игрушки, почти забава! Но люди чересчур втянулись в игру, зашли слишком далеко, все наше общество попало в плен к механическим нянькам - и запуталось, и уже не умеет выпутаться, даже не умеет само себе признаться, что запуталось. Вот они и мудрствуют, как и во всем прочем: таков, мол, наш век! Таковы условия жизни! Мы - нервное поколение! Но помяните мое слово, семена бунта уже посеяны. Обо мне раззвонили на весь мир по радио, показывали меня и по телевидению, и в кино, вот ведь парадокс! Дело было пять дней назад. Про меня узнали миллиарды людей. Следите за биржевыми отчетами. Ждите в любой день. Хоть сегодня. Вы увидите, как подскочит спрос на шоколадное мороженое!
- Ясно, - сказал психиатр.
- Теперь, надеюсь, мне можно вернуться в мою милую одиночную камеру? Я намерен полгода наслаждаться одиночеством и тишиной.
- Пожалуйста, - спокойно сказал психиатр.
- За меня не бойтесь, - сказал вставая мистер Брок. - Я буду сидеть да посиживать и наслаждаться мягкой фланелью в ушах.
- Гм-м, - промычал психиатр, направляясь к двери.
- Не унывайте, - сказал Брок.
- Постараюсь, - отозвался психиатр.
Он нажал незаметную кнопку, подавая условный сигнал, дверь отворилась, он вышел в коридор, дверь захлопнулась, щелкнув замком. Он вновь шагал один по коридорам мимо бесчисленных дверей. Первые двадцать шагов его провожали звуки "Китайского тамбурина". Их сменила "Цыганка", затем "Пасакалья" и какая-то там минорная фуга Баха, "Тигровый рэгтайм", "Любовь - что сигарета". Он достал из кармана сломанный радиобраслет, точно раздавленного богомола. Вошел к себе в кабинет. Тотчас зазвенел звонок и с потолка раздался голос:
- Доктор?
- Только что закончил с Броком, - отозвался психиатр.
- Диагноз?
- Полная дезориентация, но общителен. Отказывается признавать простейшие явления окружающей действительности и считаться с ними.
- Прогноз?
- Неопределенный. Когда я его оставил, он с наслаждением затыкал себе уши воображаемыми тампонами.
Зазвонили сразу три телефона. Запасной радиобраслет в ящике стола заскрипел, словно раненый кузнечик. Замигала красноватая лампочка, и защелкал вызов селектора. Звонили три телефона. Жужжало в ящике. В открытую дверь вливалась музыка. Психиатр, что-то мурлыча себе под нос, надел новый радиобраслет, щелкнул селектором, поговорил минуту, снял одну телефонную трубку, поговорил, снял другую трубку, поговорил, снял третью, поговорил, нажал кнопку радиобраслета, поговорил негромко, размеренно, лицо его было невозмутимо спокойно, а вокруг гремела музыка, мигали лампочки, снова звонили два телефона, и руки его непрестанно двигались, и радиобраслет жужжал, и его вызывали по селектору, и с потолка звучали голоса. Так провел он остаток долгого служебного дня, овеваемый прохладным кондиционированным воздухом, сохраняя то же невозмутимое спокойствие; телефон, радиобраслет, селектор, телефон, радиобраслет, селектор, телефон, радиобраслет, селектор, телефон, радиобраслет, селектор, телефон, радиобраслет... 

ИКАР МОНГОЛЬФЬЕ РАЙТ

© Перевод: Н. Галь

Оригинальный текст взят www.raybradbury.ru

Он лежал в постели, а ветер задувал в окно, касался ушей и полуоткрытых губ и что-то нашептывал ему во сне. Казалось, это ветер времени повеял из Дельфийских пещер, чтобы сказать ему все, что должно быть сказано про вчера, сегодня и завтра. Где-то в глубине его существа порой звучали голоса - один, два или десять, а быть может, это говорил весь род людской, но слова, что срывались с его губ, были одни и те же: 
- Смотрите, смотрите, мы победили! 
Ибо во сне он, они, сразу многие вдруг устремлялись ввысь и летели. Теплое, ласковое воздушное море простиралось под ним, и он плыл, удивляясь и не веря. 
- Смотрите, смотрите! Победа! 
Но он вовсе не просил весь мир дивиться ему; он только жадно, всем существом смотрел, впивал, вдыхал, осязал этот воздух, и ветер, и восходящую Луну. Совсем один он плыл в небесах. Земля уже не сковывала его своей тяжестью. 
"Но постойте, - думал он, - подождите! 
Сегодня - что же это за ночь? 
Разумеется, это канун. Завтра впервые полетит ракета на Луну. За стенами этой комнаты, среди прокаленной Солнцем пустыни, в сотне шагов отсюда меня ждет ракета. 
Полно, так ли? Есть ли там ракета?" 
"Постой-ка! - подумал он и передернулся и, плотно сомкнув веки, обливаясь потом, обернулся к стене и яростно зашептал. - Надо наверняка! Прежде всего кто ты такой?" 
"Кто я? - подумал он. - Как мое имя?" 
Джедедия Прентис, родился в 1938-м, окончил колледж в 1959-м, право управлять ракетой получил в 1965-м. Джедедия Прентис... Джедедия Прентис... 
Ветер подхватил его имя и унес прочь! С воплем спящий пытался его удержать. 
Потом он затих и стал ждать, пока ветер вернет ему имя. Ждал долго, но была тишина, тысячу раз гулко ударило сердце - и тогда лишь он ощутил в воздухе какое-то движение. 
Небо раскрылось, точно нежный голубой цветок. Вдали Эгейское море покачивало белые опахала пены над пурпурными волнами прибоя. 
В шорохе волн, набегающих на берег, он расслышал свое имя. 
Икар. 
И снова шепотом, легким, как дыхание: 
Икар. 
Кто-то потряс его за плечо - это отец звал его, хотел вырвать из ночи. А он, еще мальчишка, лежал свернувшись лицом к окну, за окном виднелся берег внизу и бездонное небо, и первый утренний ветерок пошевелил скрепленные янтарным воском золотые перья, что лежали возле его детской постели. Золотые крылья словно ожили в руках отца, и, когда сын взглянул на эти крылья и потом за окно, на утес, он ощутил, что и у него самого на плечах, трепеща, прорастают первые перышки. 
- Как ветер, отец? 
- Мне хватит, но для тебя слишком слаб. 
- Не тревожься, отец. Сейчас крылья кажутся неуклюжими, но от моих костей перья станут крепче, от моей крови оживет воск. 
- И от моей крови тоже, и от моих костей, не забудь: каждый человек отдает детям свою плоть, а они должны обращаться с нею бережно и разумно. Обещай не подниматься слишком высоко, Икар. Жар Солнца может растопить твои крылья, сын, но их может погубить и твое пылкое сердце. Будь осторожен! 
И они вынесли великолепные золотые крылья навстречу утру, и крылья зашуршали, зашептали его имя, а быть может, иное, - чье-то имя взлетело, завертелось, поплыло в воздухе, словно перышко. 
Монгольфье. 
Его ладони касались жгучего каната, яркой простеганной ткани, каждая ниточка нагрелась и обжигала, как лето. Он подбрасывал охапки шерсти и соломы в жарко дышащее пламя. 
Монгольфье. 
Он поднял глаза - высоко над головой вздувалась, и покачивалась на ветру, и взмывала, точно подхваченная волнами океана. огромная серебристая груша, наполнялась мерцающим током разогретого воздуха, восходившего над костром. Безмолвно, подобная дремлющему божеству, склонилась над полями Франции эта легкая оболочка, и все расправляется, ширится, полнясь раскаленным воздухом, и уже скоро вырвется на волю. И с нею вознесется в голубые тихие просторы его мысль и мысль его брата и поплывет, безмолвная, безмятежная, среди облачных просторов, в которых спят еще неприрученные молнии. Там, в пучинах, не отмеченных ни на одной карте, в бездне, куда не донесется ни птичья песня, ни человеческий крик, этот шар обретет покой. Быть может, в этом плавании он, Монгольфье, и с ним все люди услышат непостижимое дыхание Бога и торжественную поступь вечности. 
Он вздохнул, пошевелился, и зашевелилась толпа, на которую пала тень нагретого аэростата. 
- Все готово, все хорошо. 
Хорошо. Его губы дрогнули во сне. Хорошо. Шелест, шорох, трепет, взлет. Хорошо. 
Из отцовских ладоней игрушка рванулась к потолку, закружилась, подхваченная вихрем, который сама же подняла, и повисла в воздухе, и они с братом не сводят с нее глаз, а она трепещет над головой, и шуршит, и шелестит, и шепчет их имена. 
Райт. 
И шепот: ветер, небеса, облака, просторы, крылья, полет. 
- Уилбур? Орвил? Постой, как же так? 
Он вздыхает во сне. 
Игрушечный геликоптер жужжит, ударяется в потолок - шумящий крылами орел, ворон, воробей, малиновка, ястреб. Шелестящий крылами орел, шелестящий крылами ворон, и наконец слетает к ним в руки ветер, дохнувший из лета, что еще не настало, - в последний раз трепещет и замирает шелестящий крылами ястреб. 
Во сне он улыбался. 
Он устремился в Эгейское небо, далеко внизу остались облака. 
Он чувствовал, как, точно пьяный, покачивается огромный аэростат, готовый отдаться во власть ветра. 
Он ощущал шуршанье песков - они спасут его, упади он, неумелый птенец, на мягкие дюны Атлантического побережья. Планки и распорки легкого каркаса звенели точно струны арфы, и его тоже захватила эта мелодия. 
За стенами комнаты, чувствует он, по каленой глади пустыни скользит готовая к пуску ракета, огненные крылья еще сложены, она еще сдерживает свое огненное дыхание, но скоро ее голосом заговорят три миллиарда людей. Скоро он проснется и неторопливо направится к ракете. 
И станет на краю утеса. 
Станет в прохладной тени нагретого аэростата. 
Станет на берегу, под вихрем песка, что стучит по ястребиным крыльям "Китти Хок". 
И натянет на мальчишеские плечи и руки, до самых кончиков пальцев, золотые крылья, скрепленные золотым воском. 
В последний раз коснется тонкой, прочно сшитой оболочки, - в ней заключено дыхание людей, жаркий вздох изумления и испуга, с нею вознесутся в небо их мечты. 
Искрой он пробудит к жизни бензиновый мотор. 
И, стоя над бездной, даст отцу руку на счастье - да будут послушны ему в полете гибкие крылья! 
А потом взмахнет руками и прыгнет. 
Перережет веревки и даст свободу огромному аэростату. 
Запустит мотор, поднимет аэроплан в воздух. 
И, нажав кнопку, воспламенит горючее ракеты. 
И все вместе, прыжком, рывком, стремительно возносясь, плавно скользя, разрывая, взрезая, пронизывая воздух, обратив лицо к Солнцу, к Луне и звездам, они понесутся над Атлантикой и Средиземным морем, над полями, пустынями, селениями и городами; в безмолвии газа, в шелесте перьев, в звоне и дрожи туго обтянутого тканью легкого каркаса, в грохоте, напоминающем извержение вулкана, в приглушенном торопливом рокоте; порыв, миг потрясения, колебания, а потом - все выше, упрямо, неодолимо, вольно, чудесно, и каждый засмеется и во весь голос крикнет свое имя. Или другие имена - тех, кто еще не родился, или тех, что давно умерли, тех, кого подхватил и унес ветер, пьянящий, как вино, или соленый морской ветер, или безмолвный ветер, плененный в аэростате, или ветер, рожденный химическим пламенем. И каждый чувствует, как прорастают из плоти крылья, и раскрываются за плечами, и шумят, сверкая ярким опереньем. И каждый оставляет за собою эхо полета, и отзвук, подхваченный всеми ветрами, опять и опять обегает земной шар, и в иные времена его услышат их сыновья и сыновья сыновей, во сне внемля тревожному полуночному небу. 
Ввысь и еще ввысь, выше, выше! Весенний разлив, летний поток, нескончаемая река крыльев! 
Негромко прозвенел звонок. 
- Сейчас, - прошептал он, - сейчас я проснусь. Еще минуту... 
Эгейское море за окном скользнуло прочь; пески Атлантического побережья, равнины Франции обернулись пустыней Нью-Мехико. В комнате, возле его детской постели, не всколыхнулись перья, скрепленные золотым воском. За окном не качается наполненная жарким ветром серебристая груша, не позванивает на ветру машина- бабочка с тугими перепончатыми крыльями. Там, за окном, только ракета - мечта, готовая воспламениться, - ждет одного прикосновения его руки, чтобы взлететь. 
В последний миг сна кто-то спросил его имя. 
Он ответил спокойно то, что слышал все эти часы, начиная с полуночи: 
- Икар Монгольфье Райт. 
Он повторил это медленно, внятно - пусть тот, кто спросил, запомнит порядок, и не перепутает, и запишет все до последней неправдоподобной буквы. 
- Икар Монгольфье Райт. 
Родился - за девятьсот лет до Рождества Христова. Начальную школу окончил в Париже в 1783-м. Средняя школа, колледж - "Китти Хок", 1903-й. Окончил курс Земли, переведен на Луну с Божьей помощью сего дня I августа 1970-го. Умер и похоронен, если посчастливится, на Марсе, в лето 1999-е нашей эры. Вот теперь можно и проснуться. 
Немногие минуты спустя он шагал через пустынное летное поле и вдруг услышал - кто-то зовет, окликает опять и опять. 
Он не мог понять, был ли кто-то позади или никого там не было. Один ли голос звал или многие голоса, молодые или старые, вблизи или издалека, нарастал ли зов или стихал, шептал или громко повторял все три его славных новых имени - этого он тоже не знал. И не оглянулся. 
Ибо поднимался ветер - и он дал ветру набрать силу, и подхватить его, и пронести дальше, через пустыню, до самой ракеты, что ждала его там, впереди. 

ЗДРАВСТВУЙ И ПРОЩАЙ

© Перевод: Н. Галь

Оригинальный текст взят www.lit.ru

Ну конечно, он уезжает, ничего не поделаешь: настал срок, время истекло, и он уезжает далеко-далеко. Чемодан уложен, башмаки начищены, волосы приглажены, старательно вымыты уши и шея, осталось лишь спуститься по лестнице, выйти на улицу и добраться до маленькой железнодорожной станции, где только ради него и остановится поезд. И тогда городок Фокс-Хилл, штат Иллинойс, для него навсегда отойдет в прошлое. И он поедет в Айову или в Канзас, а быть может, даже в Калифорнию, - двенадцатилетний мальчик, а в чемодане у него лежит свидетельство о рождении, и там сказано, что родился он сорок три года назад.
- Уилли! - окликнули снизу.
- Сейчас!
Он подхватил чемодан. В зеркале на комоде он увидел свое отражение: золото июньских одуванчиков, румянец июльских яблок, теплая белизна полуденного молока. Ангельски невинное, ясное лицо - такое же, как всегда, и, возможно, навсегда таким и останется.
- Пора! - снова окликнул женский голос.
- Иду!
Кряхтя и улыбаясь, он потащил чемодан вниз. В гостиной ждали Анна и Стив, принаряженные, подтянутые.
- Вот и я! - крикнул с порога Уилли.
У Анны стало такое лицо - вот-вот заплачет.
- О Господи, Уилли, неужели ты и вправду от нас уедешь?
- Люди уже начинают удивляться, - негромко сказал Уилли. - Я целых три года здесь прожил. Но когда начинаются толки, я уж знаю - пора собираться в дорогу.
- Странно все это, - сказала Анна. - Не пойму я никак. Нежданно-негаданно. Мы будем скучать по тебе, Уилли.
- Я вам буду писать каждое Рождество, честное слово. А вы не пишите, не надо.
- Мы были рады и счастливы. - Стив выпрямился на стуле, слова давались ему с трудом. - Такая обида, что всему этому конец. Такая обида, что тебе пришлось нам все про себя рассказать. До смерти обидно, что нельзя тебе остаться.
- Вы славные люди, лучше всех, у кого я жил, - сказал Уилли.
Он был четырех футов ростом, солнечный свет лежал на его щеках, никогда не знавших бритвы. 

И тут Анна все-таки заплакала.
- Уилли, Уилли...
Она согнулась в своем кресле, видно было, что она хотела бы его обнять, но больше не смеет; она смотрела смущенная, растерянная, не зная, как теперь быть, как себя с ним держать.
- Не так-то легко уходить, - сказал Уилли. - Привыкаешь. И рад бы остаться. Но ничего не получается. Один раз я попробовал остаться, когда люди уже стали подозревать неладное. Стали говорить: мол, какой ужас! Мол, сколько лет он играл с нашими невинными детьми, а мы и не догадывались! Мол, подумать страшно! Ну, и пришлось мне ночью уйти из города. Не так-то это легко. Сами знаете, я вас обоих всей душой полюбил. Отличные это были три года, спасибо вам!
Все трое направились к двери.
- Куда ты теперь, Уилли?
- Сам не знаю. Куда глаза глядят. Как увижу тихий зеленый городок, там и останавливаюсь.
- Ты когда-нибудь вернешься?
- Да, - сказал он серьезно своим высоким мальчишеским голосом. - Лет через двадцать по мне уже станет видно, что я не мальчик. Тогда поеду и навещу всех своих отцов и матерей.
Они стояли на крыльце, овеваемые прохладой летнего утра, очень не хотелось выговорить вслух последние слова прощанья. Стив упорно глядел на листву соседнего вяза.
- А у многих ты еще жил, Уилли? Сколько у тебя было приемных отцов и матерей?
Вопрос как будто не рассердил и не обидел Уилли.
- Да я уже пять раз переменил родителей - лет двадцать так путешествую, побывал в пяти городах.
- Ладно, жаловаться нам не на что, - сказал Стив. - Хоть три года был сын, все лучше, чем ничего.
- Ну что ж, - сказал Уилли, быстро поцеловал Анну, подхватил чемодан и вышел на улицу, под деревья, под зеленые от листвы солнечные лучи, и пошел быстро, не оглядываясь, - самый настоящий мальчишка. 

Когда он проходил мимо парка, там, на зеленой лужайке, ребята играли в бейсбол. Он остановился в тени под дубами и стал смотреть, как белый-белый мячик высоко взлетает в солнечных лучах, а тень его темной птицей проносится по траве, и ребята ловят его в подставленные чашкой ладони - и так важно, так необходимо поймать, не упустить этот стремительный кусочек лета. Они орали во все горло. Мяч упал в траву рядом с Уилли.
Он вышел с мячом из-под деревьев, вспоминая последние три года, уже истраченные без остатка, и пять лет, что были перед ними, и те, что были еще раньше, и так до той поры, когда ему и вправду было одиннадцать, двенадцать, четырнадцать, и в ушах зазвучали голоса:
- Что-то неладно с вашим Уилли, хозяйка?
- Миссис, а что это ваш Уилли последнее время не растет?
- Уилли, ты уже куришь?
Эхо голосов замерло в ярком сиянии летнего дня. И потом - голос матери:
- Сегодня Уилли исполняется двадцать один!
И тысяча голосов:
- Приходи, когда тебе исполнится пятнадцать, сынок, тогда, может, и найдется для тебя работа.
Неподвижным взглядом он уставился на бейсбольный мяч в дрожащей руке, словно это был не мяч, а вся его жизнь - бесконечная лента лет скручена, свернута в тугой комок, но опять и опять все возвращается к одному и тому же, к дню, когда ему исполнилось двенадцать. Он услышал шаги по траве: ребята идут к нему, вот они стали вокруг и заслонили солнце, они выросли.
- Уилли, ты куда собрался? - кто-то пнул ногой его чемодан.
Как они вытянулись! В последние месяцы, кажется, солнце повело рукой у них над головами, поманило - и они тянутся к нему, вверх, точно жаркий, наполовину расплавленный металл, точно золотая тянучка, покорная властному притяжению небес, они растут и растут, им по тринадцать, по четырнадцать, они смотрят на Уилли сверху вниз, они улыбаются ему, но уже чуть высокомерно. Это началось месяца четыре назад.
- Пошли играть, мы против вас! А кто возьмет к себе в команду Уилли?
- Ну-у, Уилли уж очень мал, мы с малышами не играем.
И они обгоняют его, их притягивают солнце и луна, и смена времен года, весенний ветер и молодая листва, а ему по-прежнему двенадцать, он им больше не компания. И новые голоса подхватывают старый, страшно знакомый, леденящий душу припев:
- Надо давать мальчику побольше витаминов, Стив.
- У вас в роду все такие коротышки, Анна?
И снова холодная рука стискивает сердце, и уже знаешь, что после стольких славных лет среди "своих" снова надо вырвать все корни.
- Уилли, ты куда собрался?
Он тряхнул головой. Опять он среди мальчишек, они топчутся вокруг, заслоняют солнце, наклоняются к нему, точно великаны к фонтанчику для питья.
- Еду на неделю погостить к родным.
- А-а.
Год назад они были бы не так равнодушны. А сейчас только с любопытством поглядели на чемодан да, может, чуть позавидовали - вот, мол, поедет поездом, увидит какие-то новые места...
- Покидаемся немножко? - предложил Уилли.
Они согласились без особой охоты, просто чтоб уважить отъезжающего. Он поставил чемодан и побежал; белый мячик взлетел к солнцу, устремился к ослепительно белым фигурам в дальнем конце луга, снова ввысь и опять вдаль, жизнь приходила и уходила, ткался незримый узор. Вперед-назад! Мистер Роберт Хенлон и миссис Хенлон, Крик-Бенд, штат Висконсин, 1932 год, его первые приемные родители, первый год! Вперед-назад! Генри и Элис Болц, Лаймвил, штат Айова, 1935 год! Летит бейсбольный мяч. Смиты, Итоны, Робинсоны! 1939-й! 1945-й! Бездетная чета - одна, другая, третья! Стучись в дверь - в одну, в другую.
- Извините, пожалуйста. Меня зовут Уильям. Можно мне...
- Хочешь хлеба с маслом? Входи, садись. Ты откуда, сынок?
Хлеб с маслом, стакан холодного молока, улыбки, кивки, мирная, неторопливая беседа.
- Похоже, что ты издалека, сынок. Может, ты откуда-нибудь сбежал?
- Нет.
- Так ты сирота, мальчик?..
И другой стакан молока.
- Нам всегда так хотелось детей. И никогда не было. Кто его знает почему. Бывает же так. Что поделаешь. Время уже позднее, сынок. Не пора ли тебе домой?
- Нету у меня дома.
- У такого мальчонки? Да ты ж совсем еще малыш. Мама будет беспокоиться.
- Нету у меня никакого дома, и родных на свете никого. Может быть... можно... можно, я у вас сегодня переночую?
- Видишь ли, сынок, я уж и не знаю, - говорит муж. - Мы никогда не думали взять в дом...
- У нас нынче на ужин цыпленок, - перебивает жена. - Хватит на всех, хватит и на гостя...
И летят, сменяются годы, голоса, лица, люди, и всегда поначалу одни и те же разговоры. Летний вечер - последний вечер, что он провел у Эмили Робинсон, вечер, когда она открыла его секрет; она сидит в качалке, он слышит ее голос:
- Сколько я на своем веку детишек перевидала. Смотрю на них иной раз и думаю - такая жалость, такая обида, что все эти цветы будут срезаны, что всем этим огонькам суждено угаснуть. Такая жалость, что этого не миновать - вот они бегают мимо, ходят в школу, а потом вырастут, станут долговязые, безобразные, в морщинах, поседеют, полысеют, а под конец и вовсе останутся кожа да кости, да одышка, и все они умрут и лягут в могилу. Вот я слышу, как они смеются, и просто не верится, неужели и они пойдут той же дорогой, что и я. А ведь не миновать! До сих пор помню стихи Вордсворта: "Я вдруг увидел хоровод нарциссов нежно-золотых, меж них резвился ветерок в тени дерев, у синих вод". Вот такими мне кажутся дети, хоть они иной раз бывают жестоки, хоть я знаю, они могут быть и дурными, и злыми, но злобы еще нет у них в лице, в глазах, и усталости тоже нет. В них столько пылкости, жадного интереса ко всему! Наверно, этого мне больше всего недостает во взрослых людях - девятеро из десяти уже ко всему охладели, стали равнодушными, ни свежести, ни огня, ни жизни в них не осталось. Каждый день я смотрю, как детвора выбегает из школы после уроков. Будто кто бросает из дверей целые охапки цветов. Что это за чувство, Уилли? Каково это - чувствовать себя вечно юным? Всегда оставаться новеньким, свеженьким, как серебряная монетка последней чеканки? Ты счастлив? Легко у тебя на душе - или ты только с виду такой? 

Мяч со свистом прорезал воздух, точно большой белесый шершень ожег ладонь. Морщась от боли, он погладил ее другой рукой, а память знай твердила свое:
- Я изворачивался как мог. Когда все родные умерли и оказалось, что на работу меня никуда не берут, я пробовал наняться в цирк, но и тут меня подняли на смех. "Сынок, - говорили мне, - ты же не лилипут, а если и лилипут, все равно с виду ты просто мальчишка. Уж если нам брать карлика, так пускай он и лицом будет настоящий карлик. Нет уж, сынок, не взыщи". И я пустился бродить по свету и все думал: кто я такой? Мальчишка. И с виду мальчишка, и говорю, как мальчишка, так лучше мне и оставаться мальчишкой. Воюй - не воюй, плачь - не плачь, что толку! Так куда же мне податься? Какую найти работу? А потом однажды в ресторане я увидел, как один человек показывал другому карточки своих детей. А тот все повторял: "Эх, нету у меня детей... вот были бы у меня детишки..." И все качал головой. А я как сидел неподалеку, с куском мяса на вилке, так и застыл! В ту минуту я понял, чем буду заниматься до конца своих дней. Все-таки нашлась и для меня работа. Приносить одиноким людям радость. Не знать ни отдыха, ни срока. Вечно играть. Я понял, мне придется вечно играть. Ну, разнесу когда-нибудь газеты, побегаю на посылках, может, газоны косилкой подстригу. Но настоящей тяжелой работы мне не видать. Все мое дело - чтобы мать на меня радовалась да отец мною гордился. И я повернулся к тому человеку за стойкой, неподалеку от меня. "Прошу прощенья", - сказал я. И улыбнулся ему...
- Но послушай, Уилли, - сказала тогда, много лет назад, миссис Эмили. - Наверно, тебе иногда бывает тоскливо? И, наверно, хочется... разного... что нужно взрослому человеку?
- Я молчу и стараюсь это побороть, - сказал Уилли. - Я только мальчишка, говорю я себе, и я должен жить с мальчишками, читать те же книги, играть в те же игры, все остальное отрезано раз и навсегда. Я не могу быть сразу и взрослым и ребенком. Надо быть мальчишкой - и только. И я играю свою роль. Да, приходилось трудно. Иной раз, бывало...
Он умолк.
- Люди, у которых ты жил, ничего не знали?
- Нет. Сказать им - значило бы все испортить. Я говорил им, что сбежал из дому, - пускай проверяют, запрашивают полицию. Когда выяснялось, что меня не разыскивают и ничего худого за мной нет, соглашался - пускай меня усыновят. Так было лучше всего... пока никто ни о чем не догадывался. Но проходило года три, ну, пять лет, и люди догадывались, или в город приезжал кто-нибудь, кто видел меня раньше, или кто-нибудь из цирка меня узнавал - и кончено. Рано или поздно всему приходил конец.
- И ты счастлив, тебе хорошо? Приятно это - сорок лет с лишком оставаться ребенком?
- Говорят, каждый должен зарабатывать свой хлеб. А когда делаешь других счастливыми, и сам становишься почти счастливым. Это моя работа, и я делаю свое дело. А потом... еще несколько лет, и я состарюсь. Тогда и жар молодости, и тоска по недостижимому, и несбыточные мечты - все останется позади. Может быть, тогда мне станет полегче, и я спокойно доиграю свою роль. 

Он встряхнулся, отгоняя эти мысли, в последний раз кинул мяч. И побежал к своему чемодану. Том, Билл, Джейми, Боб, Сэм - он со всеми простился, всем пожал руки. Они немного смутились.
- В конце концов, ты ж не на край света уезжаешь, Уилли.
- Да, это верно... - Он все не трогался с места.
- Ну пока, Уилли! Через неделю увидимся! 

- Пока, до свидания!
И опять он идет прочь со своим чемоданом и смотрит на деревья, позади остались ребята и улица, где он жил, а когда он повернул за угол, издали донесся паровозный гудок, и он пустился бегом.
И вот последнее, что он увидел и услышал: белый мяч опять и опять взлетал в небо над остроконечной крышей, взад-вперед, взад-вперед, и звенели голоса: "Раз-два - голова, три-четыре - отрубили!" - будто птицы кричали прощально, улетая далеко на юг. 

Раннее утро, солнце еще не взошло, пахнет туманом, предрассветным холодом, и еще пахнет холодным железом - неприветливый запах поезда, все тело ноет от тряски, от долгой ночи в вагоне... Он проснулся и взглянул в окно, на едва просыпающийся городок. Зажигались огни, слышались негромкие, приглушенные голоса, в холодном сумраке взад-вперед, взад-вперед качался, взмахивал красный сигнальный фонарь. Стояла сонная тишина, в которой все звуки и отзвуки словно облагорожены, на редкость ясны и отчетливы. По вагону прошел проводник, точно тень в темном коридоре.
- Сэр, - тихонько позвал Уилли.
Проводник остановился.
- Какой это город? - в темноте прошептал мальчик.
- Вэливил.
- Много тут народу?
- Десять тысяч жителей. А что? Разве это твоя остановка?
- Как тут зелено... - Уилли долгим взглядом посмотрел в окно на окутанный предутренней прохладой городок. - Как тут славно и тихо, - сказал он.
- Сынок, - сказал ему проводник, - ты знаешь, куда едешь?
- Сюда, - сказал Уилли и неслышно поднялся и в предутренней прохладной тишине, где пахло железом, в темном вагоне стал быстро, деловито собирать свои пожитки.
- Смотри, паренек, не наделай глупостей, - сказал проводник.
- Нет, сэр, - сказал Уилли, - я глупостей не наделаю.
Он прошел по темному коридору, проводник вынес за ним чемодан, и вот он стоит на платформе, а вокруг светает, и редеет туман, и встает прохладное утро.
Он стоял и смотрел снизу вверх на проводника, на черный железный поезд, над которым еще светились последние редкие звезды. Громко, навзрыд закричал паровоз, криками отозвались вдоль всего поезда проводники, дрогнули вагоны, и знакомый проводник помахал рукой и улыбнулся мальчику на платформе, маленькому мальчику с большим чемоданом, а мальчик что-то крикнул, но снова взревел паровоз и заглушил его голос.
- Чего? - закричал проводник и приставил ладонь к уху.
- Пожелайте мне удачи! - крикнул Уилли.
- Желаю удачи, сынок! - крикнул проводник, и улыбнулся, и помахал рукой. - Счастливо, мальчик!
- Спасибо! - сказал Уилли под грохот и гром, под свист пара и перестук колес. 

Он смотрел вслед черному поезду, пока тот не скрылся из виду. Все это время он стоял не шевелясь. Стоял совсем тихо долгих три минуты - двенадцатилетний мальчик на старой деревянной платформе, - и только потом наконец обернулся, и ему открылись по-утреннему пустые улицы.
Вставало солнце, и, чтоб согреться, он пошел быстрым шагом - и вступил в новый город. 

МАШИНА ДО КИЛИМАНДЖАРО

© Перевод: Н. Галь

Оригинальный текст взят www.raybradbury.ru

Я приехал на грузовике ранним-ранним утром. Гнал всю ночь, в мотеле все равно не уснуть, вот я и решил - лучше уж не останавливаться, и прикатил в горы близ Кетчума и Солнечной долины как раз к восходу солнца, и рад был, что веду машину и ни о чем больше думать недосуг. 
В городок я въехал, ни разу не поглядев на ту гору. Боялся, что, если погляжу, это будет ошибка. Главное - не смотреть на могилу. По крайней мере так мне казалось. А тут уж надо полагаться на свое чутье. 
Я поставил грузовик перед старым кабачком, и пошел бродить по городку, и поговорил с разными людьми, и подышал здешним воздухом, свежим и чистым. Нашел одного молодого охотника, но он был не то, что надо, я поговорил с ним всего несколько минут и понял - не то. Потом нашел очень старого старика, но этот был не лучше. А потом я нашел охотника лет пятидесяти, и он оказался в самый раз. Он мигом понял или, может, почуял, чего мне надо. 
Я угостил его пивом, и мы толковали о всякой всячине, потом я спросил еще пива и понемногу подвел разговор к тому, что я тут делаю и почему хотел с ним потолковать. Мы замолчали, и я ждал, стараясь не выдать нетерпение, чтобы охотник сам завел речь о прошлом, о тех днях, три года тому назад, и о том, как бы выбрать время и съездить к Солнечной долине, и о том, видел ли он человека, который когда-то сидел здесь, в баре, и пил пиво, и говорил об охоте, и ходил отсюда на охоту, - и рассказал бы все, что знает про этого человека. 
И наконец, глядя куда-то в стену так, словно то была не стена, а дорога и горы, охотник собрался с духом и негромко заговорил. 
- Тот старик, - сказал он. - Да, старик на дороге. Да-да, бедняга. 
Я ждал. 
- Никак не могу забыть того старика на дороге, - сказал он и, понурясь, уставился на свое пиво. 
Я отхлебнул еще из своей кружки - стало не по себе, я почувствовал, что и сам очень стар и устал. 
Молчание затягивалось, тоща я достал карту здешних мест и разложил ее на дощатом столе. В баре было тихо. В эту утреннюю пору мы тут были совсем одни. 
- Это здесь вы его видели чаще всего? - спросил я. 
Охотник трижды коснулся карты. 
- Я часто видал, как он проходил вот тут. И вон там. А тут срезал наискосок. Бедный старикан. Я все хотел сказать ему, чтоб не ходил по дороге. Да только не хотелось его обидеть. Такого человека не станешь учить - это, мол, дорога, еще попадешь под колеса. Если уж он попадет под колеса, так тому и быть. Соображаешь, что это уж его дело, и едешь дальше. Но под конец и старый же он был... 
- Да, верно, - сказал я, сложил карту и сунул в карман. 
- А вы что, тоже из этих, из газетчиков? - спросил охотник. 
- Из этих, да не совсем. 
- Я ж не хотел валить вас с ними в одну кучу, - сказал он. 
- Не стоит извиняться, - сказал я. - Скажем так: я - один из его читателей. 
- Ну, читателей-то у него хватало, самых разных. Я и то его читал. Вообще-то я круглый год книг в руки не беру. А его книги читал. Мне, пожалуй, больше всех мичиганские рассказы нравятся. Про рыбную ловлю. По-моему, про рыбную ловлю рассказы хороши. Я думаю, про это никто так не писал, и, может, уж больше так не напишут. Конечно, про бой быков тоже написано неплохо. Но это от нас далековато. Хотя некоторым пастухам да скотоводам нравится, они-то весь век около этой животины. Бык - он бык и есть, уж верно, что здесь, что там, все едино. Один пастух, мой знакомец, в испанских рассказах старика только про быков и читал, сорок раз читал. Так он мог бы хоть сейчас туда поехать и драться с этими быками, вот честное слово. 
- По-моему, - сказал я, - в молодости каждый из нас, прочитавши эти его испанские рассказы про быков, хоть раз да почувствовал, что может туда поехать и драться. Или уж по крайней мере пробежать рысцой впереди быков, когда их выпускают рано поутру, а в конце дорожки ждет добрая выпивка, и твоя подружка с тобой на весь долгий праздник. 
Я запнулся. И тихонько засмеялся. Потому что и сам не заметил, как заговорил в лад то ли речам старика, то ли его строчкам. Покачал я головой и замолк. 
- А у могилы вы уже побывали? - спросил охотник так, будто знал, что я отвечу - да, был. 
- Нет, - сказал я. 
Он очень удивился. Но постарался не выдать удивления. 
- К могиле все ходят, - сказал он. 
- К этой я не ходок. 
Он пораскинул мозгами, как бы спросить повежливей. 
- То есть... - сказал он. - А почему нет? 
- Потому что это неправильная могила, - сказал я. 
- Если вдуматься, так все могилы неправильные, - сказал он. 
- Нет, - сказал я. - Есть могилы правильные и неправильные, все равно как умереть можно вовремя и не вовремя. 
Он согласно кивнул: я снова заговорил о вещах, в которых он разбирался или по крайней мере нюхом чуял, что тут есть правда. 
- Ну, ясно, - сказал он. - Знавал я таких людей, отлично помирали. Тут всегда чувствуешь - вот это было хорошо. Знал я одного, сидел он за столом, дожидался ужина, а жена была в кухне, приходит она с миской супа, а он эдак чинно сидит за столом мертвый - и все тут. Для нее-то, конечно, худо, а для него плохо ли? Никаких болезней, ничего такого. Просто сидел, ждал ужина да так и не узнал, принесли ему ужинать, нет ли. А то еще с одним приятелем вышло. Был у него старый пес. Четырнадцати лет от роду. Дряхлый уже, почти слепой. Под конец приятель решил свезти его к ветеринару и усыпить. Усадил он старого, дряхлого, слепого пса в машину рядом с собой, на переднее сиденье. Пес разок лизнул ему руку. У приятеля аж все перевернулось внутри. Поехали. А по дороге пес без звука кончился, так и помер на переднем сиденье, будто знал, что к чему, и выбрал способ получше, просто испустил дух - и все тут. Вы про это говорите, верно? 
Я кивнул. 
- Стало быть, по-вашему, та могила на горе - неправильная могила для правильного человека, так, что ли? 
- Примерно так, - сказал я. 
- По-вашему, для всех нас на пути есть разные могилы, что ли? 
- Очень может быть, - сказал я. 
- И коли мы бы могли увидать всю свою жизнь с начала до конца, всяк выбрал бы себе, которая получше? - сказал охотник. - В конце оглянешься и скажешь: черт подери, вот он был, подходящий год и подходящее место - не другой, на который оно пришлось, и не другое место, а вот только тогда и только там надо было помирать. Так, что ли? 
- Раз уж только это и остается выбирать, не то все равно выставят вон, выходит, что так, - сказал я. 
- Неплохо придумано, - сказал охотник. - Только у многих ли достало бы ума? У большинства ведь не хватает соображения убраться с пирушки, когда выпивка на исходе. Все мы норовим засидеться подольше. 
- Норовим засидеться, - подтвердил я. - Стыд и срам. Мы спросили еще пива. 
- Охотник разом выпил полкружки и утер рот. 
- Ну, а что можно поделать, коли могила неправильная? - спросил он. 
- Не замечать, будто ее и нет, - сказал я. - Может, тогда она исчезнет, как дурной сон. 
Охотник коротко засмеялся, словно всхлипнул. 
- Рехнулся, брат! Ну ничего, я люблю слушать, которые рехнулись. Давай, болтай еще. 
- Больше ничего, - сказал я. 
- Может, ты есть воскресение и жизнь? 
- Нет. 
- Может, ты велишь Лазарю встать из гроба? 
- Нет. 
- Тогда чего ж? 
- Просто я хочу, чтоб можно было под самый конец выбрать правильное место, правильное время и правильную могилу. 
- Вот выпей-ка, - сказал охотник. - Тебе полезно. И откуда ты такой взялся? 
- От самого себя. И от моих друзей. Мы собрались вдесятером и выбрали одного. Купили вскладчину грузовик - вот он стоит, - и я покатил через всю страну. По дороге много охотился и ловил рыбу, чтобы настроиться как надо. В прошлом году побывал на Кубе. В позапрошлом провел лето в Испании. А еще перед тем съездил летом в Африку. Накопилось вдоволь о чем поразмыслить. Потому меня и выбрали. 
- Для чего выбрали, черт подери, для чего? - напористо, чуть не с яростью спросил охотник и покачал головой. - Ничего тут не поделаешь. Все уже кончено. 
- Все, да не совсем, - сказал я. - Пошли. 
И шагнул к двери. Охотник остался сидеть. Потом вгляделся мне в лицо - оно все горело от этих моих речей, - ворча поднялся, догнал меня, и мы вышли. 
Я показал на обочину, и мы оба поглядели на грузовик, который я там оставил. 
- Я такие видал, - сказал охотник. - В кино показывали. С таких стреляют носорогов, верно? Львов и все такое? В общем, на них разъезжают по Африке, верно? 
- Правильно. 
- У нас тут львы не водятся, - сказал он. - И носороги тоже, и буйволы, ничего такого нету. 
- Нету? - переспросил я. 
Он не ответил. 
Я подошел к открытой машине, коснулся борта. 
- Знаешь, что это за штука? 
- Ничего я больше не знаю, - сказал охотник. - Считай меня круглым дураком. Так что это у тебя? 
Долгую минуту я поглаживал крыло. Потом сказал: 
- Машина Времени. 
Он вытаращил глаза, потом прищурился, отхлебнул пива (он прихватил с собой кружку, зажав ее в широкой ладони). И кивнул мне - валяй, мол, дальше. 
- Машина Времени, - повторил я. 
- Слышу, не глухой, - сказал он. 
Он прошел вдоль борта, отступил на середину улицы и стал разглядывать машину - да, с таких и правда охотятся в Африке. На меня он не смотрел. Обошел ее всю кругом, вновь остановился на тротуаре и уставился на крышку бензобака. 
- Сколько миль из нее можно выжать? - спросил он. 
- Пока не знаю. 
- Ничего ты не знаешь, - сказал он. 
- Первый раз еду, - сказал я. - Съезжу до места, тогда узнаю. 
- И чем же такую штуку заправлять? 
Я промолчал. 
- Какое ей нужно горючее? - опять спросил он. 
Я мог бы ответить: надо читать до поздней ночи, читать по ночам год за годом, чуть не до утра, читать в горах, где лежит снег, и в полдень в Памплоне, читать, сидя у ручья, или в лодке где-нибудь у берегов Флориды. А еще я мог сказать: все мы приложили руку к этой машине, все мы думали о ней, и купили ее, и касались ее, и вложили в нее нашу любовь и память о том, что сделали с нами его слова двадцать, двадцать пять или тридцать лет тому назад. В нее вложена уйма жизни, и памяти, и любви - это и есть бензин, горючее, топливо, называй как хочешь; дождь в Париже, солнце в Мадриде, снег на вершинах Альп, дымки ружейных выстрелов в Тироле, солнечные блики на Гольфстриме, взрывы бомб и водяные взрывы, когда выскакивает из реки рыбина, - вот он, потребный тут бензин, горючее, топливо; так я мог бы сказать, так подумал, но говорить не стал. 
Должно быть, охотник почуял, о чем я думаю - глаза его сузились, долгие годы в лесу научили его читать чужие мысли, - и он принялся ворочать в голове мою затею. 
Потом подошел и... вот уж этого трудно было ждать! Он протянул руку... и коснулся моей машины. 
Он положил ладонь на капот и так и стоял, словно прислушивался, есть ли там жизнь, и рад был тому, что ощутил под ладонью. Долго он так стоял. 
Потом без единого слова повернулся и, не взглянув на меня, ушел обратно в бар и сел пить в одиночестве, спиной к двери. 
И мне не захотелось нарушать молчание. Похоже, вот она, самая подходящая минута поехать, попытать счастья. 
Я сел в машину и включил зажигание. 
"Сколько миль из нее можно выжать? Какое ей нужно горючее?" - подумал я. И покатил. 
Я катил по шоссе, не глядя ни направо, ни налево, так и ездил добрый час взад и вперед и порой на секунду-другую зажмуривался, так что запросто мог съехать с дороги и перевернуться, а то и разбиться насмерть. 
А потом, около полудня, солнце затянуло облаками, и вдруг я почувствовал - все хорошо. 
Я поднял глаза, глянул на гору и чуть не заорал. 
Могила исчезла. 
Я как раз спустился в неглубокую ложбину, а впереди на дороге одиноко брел старик в толстом свитере. 
Я сбросил скорость, и, когда нагнал пешехода, машина моя поползла с ним вровень. На нем были очки в стальной оправе; довольно долго мы двигались бок о бок, словно не замечая друг друга, а потом я окликнул его по имени. 
Он чуть поколебался, потом зашагал дальше. 
Я нагнал его на своей машине и опять сказал: 
- Папа. 
Он остановился, выжидая. 
Я затормозил и сидел, не снимая рук с баранки. 
- Папа, - повторил я. 
Он подошел, остановился у дверцы. 
- Разве я вас знаю? 
- Нет. Зато я знаю вас. 
Он поглядел мне в глаза, всмотрелся в лицо, в губы. 
- Да, похоже, что знаете. 
- Я вас увидал на дороге. Думаю, нам с вами по пути. Хотите, подвезу? 
- Нет, спасибо, - сказал он. - В этот час хорошо пройтись пешком. 
- Вы только послушайте, куда я еду. 
Он двинулся было дальше, но приостановился и, не глядя на меня, спросил: 
- Куда же? 
- Путь долгий. 
- Похоже, что долгий, по тому, как вы это сказали. А покороче вам нельзя? 
- Нет, - отвечал я. - Путь долгий. Примерно две тысячи шестьсот дней, да прибавить или убавить денек-другой и еще полдня. 
Он вернулся ко мне и заглянул в машину. 
- Значит, вон в какую даль вы собрались? 
- Да, в такую даль. 
- В какую же сторону? Вперед? 
- А вы не хотите вперед? Он поглядел на небо. 
- Не знаю. Не уверен. 
- Я не вперед еду, - сказал я. - Еду назад. 
Глаза его стали другого цвета. Мгновенная, едва уловимая перемена, словно в облачный день человек вышел из тени дерева на солнечный свет. 
- Назад... 
- Где-то посредине между двух и трех тысяч дней, день пополам, плюс-минус час, прибавить или отнять минуту, поторгуемся из-за секунды, - сказал я. 
- Язык у вас ловко подвешен, - сказал он. 
- Так уж приходится, - сказал я. 
- Писатель из вас никудышный, - сказал он. - Кто умеет писать, тот говорить не мастер. 
- Это уж моя забота, - сказал я. 
- Назад? - Он пробовал это слово на вес. 
- Разворачиваю машину, - сказал я. - И возвращаюсь вспять. 
- Не по милям, а по дням? 
- Не по милям, а по дням. 
- А машина подходящая? 
- Для того и построена. 
- Стало быть, вы изобретатель? 
- Просто читатель, но так вышло, что изобрел. 
- Если ваша машина действует, так это всем машинам машина. 
- К вашим услугам, - сказал я. 
- А когда вы доедете до места, - начал старик, взялся за дверцу, нагнулся, сам того не замечая, и вдруг спохватился, отнял руку, выпрямился во весь рост и тогда только договорил: - Куда вы попадете? 
- В десятое января тысяча девятьсот пятьдесят четвертого. 
- Памятный день, - сказал он. 
- Был и есть. А может стать еще памятней. 
Он не шевельнулся, но света в глазах прибавилось, будто он еще шагнул из тени на солнце. 
- И где же вы будете в этот день? 
- В Африке, - сказал я. 
Он промолчал. Бровью не повел. Не дрогнули губы. 
- Неподалеку от Найроби, - сказал я. 
Он медленно кивнул. Повторил: 
- В Африке, неподалеку от Найроби. 
Я ждал. 
- И если поедем - попадем туда, а дальше что? - спросил он. 
- Я вас там оставлю. 
- А потом? 
- Вы там останетесь. 
- А потом? 
- Это все. 
- Все? 
- Навсегда, - сказал я. 
Старик глубоко вздохнул, провел ладонью по краю дверцы. 
- И эта машина где-то на полпути обратится в самолет? - спросил он. 
- Не знаю, - сказал я. 
- Где-то на полпути вы станете моим пилотом? 
- Может быть. Никогда раньше на ней не ездил. 
- Но хотите попробовать? 
Я кивнул. 
- А почему? - спросил он, нагнулся и посмотрел мне прямо в глаза, в упор, грозным, спокойным, яростно-пристальным взглядом. - Почему? 
Старик, подумал я, не могу я тебе ответить. Не спрашивай. Он отодвинулся - почувствовал, что перехватил. 
- Я этого не говорил, - сказал он. 
- Вы этого не говорили, - повторил я. 
- И когда вы пойдете на вынужденную посадку, - сказал он, - вы на этот раз приземлитесь немного по-другому? 
- Да, по-другому. 
- Немного пожестче? 
- Погляжу, что тут можно сделать. 
- И меня швырнет за борт, а больше никто не пострадает? 
- По всей вероятности. 
Он поднял глаза, поглядел на горный склон, никакой могилы там не было. Я тоже посмотрел на эту гору. И наверно, он догадался, что однажды могилу там вырыли. 
Он оглянулся на дорогу, на горы и на море, которого не видно было за горами, и на материк, что лежал за морем. 
- Хороший день вы вспомнили. 
- Самый лучший. 
- И хороший час, и хороший миг. 
- Право, лучше не сыскать. 
- Об этом стоит подумать. 
Рука его лежала на дверце машины - не опираясь, нет - испытующе: пробовала, ощупывала, трепетная, нерешительная. Но глаза смотрели прямо в сияние африканского полдня. 
- Да. 
- Да? - переспросил я. 
- Идет, - сказал он. - Ловлю вас на слове, подвезите меня. 
Я выждал мгновение - только раз успело ударить сердце, - дотянулся и распахнул дверцу. 
Он молча поднялся в машину, сел рядом со мной, бесшумно, не хлопнув, закрыл дверцу. Он сидел рядом, очень старый, очень усталый. Я ждал. 
- Поехали, - сказал он. 
Я включил зажигание и мягко взял с места. 
- Развернитесь, - сказал он. 
Я развернул машину в обратную сторону. 
- Это правда такая машина, как надо? - спросил он. 
- Правда. Такая самая. 
Он поглядел на луг, на горы, на дом в отдалении. 
Я ждал, мотор работал вхолостую. 
- Я кое о чем вас попрошу, - начал он, - когда приедем на место, не забудете? 
- Постараюсь. 
- Там есть гора, - сказал он, и умолк, и сидел молча, с его сомкнутых губ не слетело больше ни слова. 
Но я докончил за него. Есть в Африке гора по имени Килиманджаро, подумал я. И на западном ее склоне нашли однажды иссохший, мерзлый труп леопарда. Что понадобилось леопарду на такой высоте, никто объяснить не может. 
На этом склоне мы тебя и положим, думал я, на склоне Килиманджаро, по соседству с леопардом, и напишем твое имя, а под ним еще: никто не знал, что он делал здесь, так высоко, но он здесь. И напишем даты рожденья и смерти, и уйдем вниз, к жарким летним травам, и пусть могилу эту знают лишь темнокожие воины, да белые охотники, да быстроногие окапи. 
Заслонив глаза от солнца, старик из-под ладони смотрел, как вьется в предгорьях дорога. Потом кивнул: 
- Поехали. 
- Да, Папа, - сказал я. 
И мы двинулись, не торопясь, я за рулем, старик рядом со мной, спустились с косогора, поднялись на новую вершину. И тут выкатилось солнце, и ветер дохнул жаром. Машина мчалась, точно лев в высокой траве. Мелькали, уносились назад реки и ручьи. Вот бы нам остановиться на час, думал я, побродить по колено в воде, половить рыбу, а потом изжарить ее, полежать на берегу и потолковать, а может, помолчать. Но если остановимся, вдруг не удастся продолжить путь? И я дал полный газ. Мотор взревел неистовым рыком какого-то чудо-зверя. Старик улыбнулся. 
- Отличный будет день! - крикнул он. 
- Отличный. 
Позади дорога, думал я, как там на ней сейчас, ведь сейчас мы исчезаем? Вот исчезли, нас там больше нет? И дорога пуста. И Солнечная долина безмятежна в солнечных лучах. Как там сейчас, когда нас там больше нет? 
Я еще поддал газу, машина рванулась: девяносто миль в час. 
Мы оба заорали, как мальчишки. 
Уж не знаю, что было дальше. 
- Ей-богу, - сказал под конец старик, - знаете, мне кажется... мы летим? 

ЗЕМЛЯНИЧНОЕ ОКОШКО

Оригинальный текст взят www.raybradbury.ru

Ему снилось, что он затворяет наружную дверь - дверь с земляничными и лимонными окошками, с окошками цвета белых облаков и цвета прозрачной ключевой воды. Вокруг большого стекла в середине распластались две дюжины маленьких окошек цвета фруктовых соков, и студня, и холодящих леденцов. Он хорошо помнил, как в детстве отец поднимал его на руках: "Гляди!" И через зеленое стекло мир был изумрудным, цвета мха и мяты. "Гляди!" Сиреневое оконце превращало всех прохожих в фиолетовые виноградины. И наконец - земляничное окошко, которое преображало городок, несло тепло и радость, весь мир озаряло розовым восходом, и стриженый газон казался привезенным с персидского коврового базара. Земляничное окошко, самое чудесное изо всех, исцеляло людей от их бледности, делало холодный дождь теплым и превращало в язычки алого пламени летучий, мятущийся февральский снег. 
- Вижу, вижу! Тут!... 
Он проснулся. 
Еще оставаясь под впечатлением сна, он уловил голоса своих сыновей и, лёжа во мраке, прислушался к невнятному говору в детской: какой печальный звук, словно шелест ветра над белым дном высохших морей в голубых горах... И он вспомнил. 
"Мы на Марсе", - подумал он. 
- Что? - вскрикнула жена сквозь сон. Не заметил, что говорит вслух! Он замер, стараясь не шевелиться, но тут же - горькая явь - увидел, как жена встает с кровати и скользит через комнату к высокому узкому окну их сборного цельнометаллического дома, обратив бледное лицо к ярким звездам- чужим звездам. 
- Керри, - шепнул он. Она не услышала. 
- Керри, - продолжал он, - мне нужно тебе кое-что сообщить. Уже целый месяц собираюсь сказать тебе... Завтра... завтра утром будет... 
Но его жена, озаренная голубым звездным сиянием, целиком ушла в себя и не хотела даже глядеть на него. 
"Скорее бы взошло солнце, - думал он, - скорее бы кончилась ночь". Потому что днем он плотничал, работал на строительстве городка, мальчики учились в школе. Керри была занята уборкой, садом, кухней. Когда же заходило солнце и руки не были заняты ни цветами, ни молотком, ни учебниками, во мраке, будто ночные птицы, прилетали воспоминания. 
Его жена пошевельнулась, чуть-чуть повернула голову. 
- Боб, - наконец сказала она, - я хочу домой. 
- Керри! 
- Это не дом, - продолжала она. Он увидел, что ее глаза полны слез, и они льются через край. 
- Керри, надо продержаться еще немного. 
- Я уже столько времени держусь, все ногти поломала! 
И она, двигаясь будто во сне, выдвинула ящики своего комода и принялась доставать оттуда пласты носовых платков, юбок, белья и складывала их наверху, не глядя; ее пальцы сами нащупывали нужные предметы, поднимали и опускали их. И все это далеко не ново, все известно заранее... Будет говорить и говорить, и перекладывать вещи, потом постоит и уберет все на место, и вернется, вытерев глаза, в постель, к сновидениям. Он боялся, однако, что однажды ночью она действительно опустошит все ящики и возьмет чемоданы - старинные чемоданы, что громоздятся возле стены. 
- Боб...-В ее голосе не было горечи, он звучал мягко и монотонно и был такой же бесцветный, как лунное сияние, показывающее, чем она занята. - Я столько раз на протяжении этих шести месяцев завожу по ночам один и тот же разговор, что мне самой совестно. Ты без устали трудишься, строишь дома в городке. Мужчина, который так много трудится, вправе быть избавленным от укоров жены. Но другого выхода нет, я должна выговориться до конца. Мелочи - вот чего мне больше всего недостает. Не знаю... Ну, в общем, пустячков. Наших качелей, что висели на террасе дома, в Огайо. Плетеной качалки, летних вечеров. Сидишь вечером и смотришь, как мимо идут или едут верхом люди. Или наше черное пианино, которое давно уже пора настроить. Мое шведское зеркало. Мебель из нашей гостиной - знаю, знаю, она напоминает стадо слонов и давно вышла из моды. И хрустальная люстра, которая тихо звенела, как подует ветер. Посидеть июльским вечером на террасе, посудачить с соседками... Все эти пустячки, эти глупости, которые никакой роли не играют. И все-таки почему-то именно они приходят на ум в три часа ночи. Извини меня. 
- Не извиняйся, - ответил он. - Ведь Марс место необычное. Странные запахи, странные виды, странные ощущения. Я и сам лежу и размышляю по ночам. Чудесный городок мы покинули... 
- Он был зеленый, - сказала она. -Зеленый весной и летом. Осенью желтый и красный. И дом у нас был чудесный, а какой старый - лет восемьдесят-девяносто или около того. Я любила по ночам слушать, как он разговаривает, шепчется. Кругом сухое дерево: балки, терраса, пороги. Коснись в любом месте - ответит. Каждая комната по-своему. А когда сразу весь дом разговаривал, то это было, словно целая семья окружает тебя во мраке и убаюкивает. Ни один из тех домов, которые теперь строят, не может с ним сравниться. Чтобы у дома появилась своя душа, свой аромат, в нем должно пожить немало людей, не одно поколение. А это... жилище, оно даже не знает о моем присутствии, ему все равно, жива ли я или умерла. Издает только жестяные звуки, а жесть холодная. В нем нет пор, которые могли бы впитывать годы. Нет подвала, куда бы ты откладывал что-нибудь на следующий год и еще дальше впрок. Нет чердака, чтобы хранить вещи, оставшиеся с прошлых лет, вещи той поры, когда тебя еще не было на свете. Нам бы сюда хоть маленькую частицу знакомого, близкого, Боб, и можно бы мириться со всем необычным. Но когда все кругом, все без исключения необычно, то пройдет целая вечность, прежде чем оно станет близким. 
Он кивнул во мраке. 
- Все, что ты говоришь, я сам передумал. Она смотрела на лунный свет на чемоданах возле стены. Он увидел, как она протягивает руку в ту сторону. 
- Керри! 
- Что? 
Он спустил ноги с кровати. 
- Керри, я совершил идиотский, безумный поступок. Все эти месяцы я вижу, как ты, вся издерганная, ищешь спасения в грезах, и мальчики не спят, и ветер, и Марс кругом, высохшие моря и все такое, и...-Он замялся и глотнул. - Ты должна понять мой поступок, понять, почему я так сделал. Все деньги, какие были у нас в банке еще месяц назад, все, что мы накопили за десять лет, я истратил. 
- Боб! 
- Я выбросил их, Керри, честное слово, пустил деньги на ветер. Хотел сделать тебе сюрприз. Но теперь, сегодня ночью, ты в таком настроении, и эти проклятые чемоданы у стены, и... 
- Боб, - сказала она, поворачиваясь. - Неужели ты хочешь сказать, мы перенесли все это, терпели Марс, откладывали деньги каждую неделю только для того, чтобы ты потратил их в несколько часов? 
- Не знаю, - ответил он. - Я круглый идиот. Но ведь до утра совсем немного осталось. Встанем пораньше. И я возьму тебя с собой, покажу, что сделал. Я не собирался тебе говорить, хотел, чтобы ты сама увидела. Ну, а если окажется ни к чему, тогда... что ж... вот чемоданы, и ракета на Землю идет четыре раза в неделю. 
Она стояла неподвижно. 
- Боб, Боб...-пробормотала она. 
- Не говори ничего больше, - сказал он. 
- Боб, Боб...-Она медленно, точно не веря услышанному, покачала головой. 
Он отвернулся и лег, она села на свою сторону кровати и не стала ложиться сразу, а еще с минуту смотрела на комод, где аккуратными стопками остались лежать ее носовые платки, и броши, и белье. За окном ветер цвета лунного сияния разворошил сонную пыль и припудрил ею воздух. 
В конце концов она легла, но ничего больше не говорила, только лежала в постели бесстрастной тяжестью, высматривая сквозь длинный туннель ночи первые признаки утра. 
Они поднялись с рассветом и молча заходили по комнатам своего сборного дома. Шла пантомима, она затянулась, вот-вот кто-нибудь должен был криком взорвать тишину; мать, отец, дети умывались, одевались, безмолвно ели завтрак - тосты, фруктовый сок и кофе, - и никто не глядел прямо на остальных, все следили друг за другом по отражениям на блестящей поверхности тостера, стаканов, ножей, которые совершенно преображали лица, делая их до ужаса чужими в этот ранний час. Наконец они отворили бесшумную дверь, впустив воздух, летевший с ветром над холодными бело-голубыми марсианскими морями, где колыхались и рассыпались, создавая недолговечные узоры, песчаные волны, и они вышли под неприветливое, холодно глядящее на них небо и направились в поселок - или это просто кинофильм, и пейзажи плывут мимо на стоящем перед ними огромном пустом экране? 
- В какую часть города мы идем? - спросила Керри.
- На космодром, в камеру хранения, - ответил он. - Но сперва мне нужно вам кое-что сказать. 
Мальчики замедлили шаг и пошли с родителями, чуть позади них, слушая. Отец смотрел вперед, и ни разу за все то время, что он говорил, не оглянулся ни на жену, ни на сыновей, чтобы проверить, как они воспринимают его слова. 
- Я верю в Марс, - тихо начал он. - Да, верю, что в один прекрасный день он станет нашим. Мы укротим его и сделаем обитаемым. Нам не придется уносить отсюда ноги. Год назад, вскоре после того как мы сюда прилетели, мне пришла в голову одна мысль. "Почему мы очутились здесь?" - спросил я себя. Потому что иначе быть не могло. Это то самое, что каждый год происходит с лососем. Лосось не знает, почему он направляется в определенное место, и все-таки идет. Вверх по рекам, которых не может помнить, против течения, навстречу водопадам, пока не придет туда, где даст начало новой жизни и погибнет. И снова тот же круговорот. Назовите это наследственной памятью, назовите инстинктом или никак не назовите, все равно это есть. И вот мы здесь. 
Они шли по новому шоссе, окружённые безмолвным утром, и сверху на них смотрело огромное небо, а под ногами шелестел белый, как пена, песок. 
- Да, мы здесь. Куда потом, с Марса? На Юпитер, Нептун, Плутон и все дальше? Совершенно верно. И все дальше! Почему? Когда-нибудь Солнце взорвется, точно старая топка. Бум - и нет Земли! Но Марс, возможно, уцелеет, а если и он пострадает, возможно уцелеет Плутон, если же и Плутон будет поражен, то где будем мы, я подразумеваю сыновей наших сыновей - где? 
Он пристально смотрел на безупречную раковину темно-фиолетового неба. 
- А мы будем в еще каком-нибудь мире, под тем или иным номером - скажем, планета 6 звездной системы 97, или планета 2 галактики 99! Так далеко отсюда, что только в кошмаре постичь можно! Мы улетим, понимаете, вовремя уберемся и будем в безопасности! И я подумал: так вот в чем дело! Вот почему мы на Марсе, вот почему человек запускает свои ракеты. 
- Боб... 
- Дай мне кончить. Нет, не ради денег. И не в погоне за новыми пейзажами. Это все обман, хоть люди именно так и говорят, мнимые причины, которыми человек морочит себе голову. Мол, ради богатства, славы... Чтобы повеселиться, мол, развлечься. Но все это время внутри человека что-то тикает - как тикает внутри лосося или кита, как тикает в самом мельчайшем микробе, какой ни возьми. И знаете, что говорят эти часики, которые тикают во всех живых существах? Они говорят: уходи, рассыпайся во все стороны, двигайся, плыви дальше. Освой столько миров, построй столько городов, чтобы ничто никогда не могло истребить человечество. Понимаешь, Керри? Дело не в том, что мы с тобой прибыли на Марс-это весь род человеческий прибыл, его существование зависит от того, что успеем сделать мы за нашу жизнь. Это же такая великая штука, что прямо хоть смейся, до того мне страшно. 
Он чувствовал, что мальчики не отстают, идут следом за ним, чувствовал, что Керри рядом, ему хотелось видеть ее лицо, проверить ее реакцию, но он не стал смотреть. 
- Это же в точности, как в моем детстве было: мы с отцом шли по полям, разбрасывая семена руками, когда сеялка ломалась, а у нас не было денег ее починить. Так или иначе, нужно было сеять, ради будущего урожая. Господи, Керри, ты помнишь эти статьи в воскресных приложениях: "ЗЕМЛЯ ЗАМЕРЗНЕТ ЧЕРЕЗ МИЛЛИОН ЛЕТ!" Мальчишкой я однажды прочел такую статью - и в рев. Мать спрашивает, что это я реву. Мне жаль, говорю, всех этих бедных людей, которых такая беда ждет. А ты за них не переживай, ответила мать. Но понимаешь, Керри, в этом-то все и дело: мы переживаем за них. Иначе мы бы не были здесь. Человек с большой буквы должен жить. Я не вижу ничего на свете важнее Человека с большой буквы. Разумеется, я подхожу пристрастно, ведь сам из этого племени. Но если вообще существует способ добиться бессмертия, о котором люди всегда толкуют, то вот он: рассыпаться во все стороны, засеять вселенную. Тогда будет урожай, который обеспечит от любых неурожаев в дальнейшем. Пусть на Земле будет голод или ржа. У тебя вырастет новая пшеница на Венере или где там еще человек может очутиться через тысячу лет; я просто одержим этой мыслью, Керри, одержим. Когда все это вдруг дошло до меня, мне хотелось обнять всех людей, тебя, мальчиков и объяснить им. Но, понимаешь, я чувствовал, что в этом нет необходимости. Чувствовал: придет день или ночь, когда ты сама услышишь, как это тикает в тебе, и прозреешь, и никакие разговоры не нужны. Это большая тема, Керри, я знаю, и большие мысли для человека ростом неполных пять футов пять дюймов, но ведь это все верно, клянусь! 
Они шли по пустынным городским улицам, слыша эхо своих шагов. 
- А нынче утром? - спросила Керри. 
- Я как раз дошел до сегодняшнего утра, - сказал он .- Часть меня тоже рвется домой. Но другая часть говорит: если мы вернемся, все пропало. И я подумал: что нас больше всего терзает? Какие-то предметы, которые были у нас раньше. Вещи мальчиков, твои, мои. И я подумал: если для того, чтобы положить начало новому, нужны какие-то старые вещи, то видит бог, я их использую, эти старые вещи. Помню, в одной книге по истории написано, что тысячу лет назад в полый коровий рог клали уголек и раздували его целый день, и так переносили огонь с места на место, и вечером разжигали костер искрами утреннего костра. Все время новый костер, но всегда с частицей старого. И я все взвесил и сопоставил. Стоит ли Старое всех наших денег? - спросил я. Нет! То, что мы создавали, чему служило это Старое, - вот что ценно. Так, а Новое- стоит ли оно всех наших денег? Чувствуешь ли ты, что делаешь вклад в будущее, в какой-то из дней следующей недели? Да! - сказал я себе. Если я могу одолеть то, что зовет нас обратно на Землю, я ради этого готов облить свои деньги керосином и поднести спичку? 
Керри и оба мальчика не двигались. Они застыли на месте посреди улицы, глядя на него так, словно он был ураганом, который налетел на них и чуть не оторвал от земли, а теперь затихал. 
- Утром пришла транспортная ракета, - тихо сказал он. - С ней прибыл наш багаж. Пойдем, получим его. 
Они медленно поднялись по трем ступеням камеры хранения и пошли по гулкому полу к складу, который только что распахнул свои двери, начиная рабочий день. - Расскажи нам снова про лосося, - сказал один из сыновей. 
Теплое утро было в разгаре, когда они выехали из города на грузовой машине, кузов который заполнили большие корзины и ящики, тюки и пакеты, длинные, высокие, короткие, плоские, все нумерованные, с аккуратно выведенным адресом: Роберту Прентису, Нью-Толедо, Марс. 
Они остановили грузовик возле сборного дома, и мальчики выскочили из машины и помогли сойти маме. Боб еще посидел за рулем, потом медленно вылез из кабины, обошел машину сзади и заглянул в кузов, где громоздились вещи. 
К полудню все ящики, кроме одного, были вскрыты, их содержимое разложено и расставлено на дне высохшего моря. Прентисы устали. 
- Керри... 
Он повел ее вверх по ступенькам старого крыльца: они тоже стояли тут, на окраине города, извлеченные из ящика. 
- Прислушайся, Керри. Ступеньки кряхтели и скрипели под ногами. 
- Что они говорят, скажи, что они говорят? Она стояла на старых-престарых деревянных ступеньках, думая о своем, и не могла ему ответить. Он взмахнул рукой. 
- Здесь - терраса, там - гостиная, столовая, кухня, три спальни. Кое-что обновим, кое-что с Земли заберем. Пока мы получили только крыльцо, часть гостиной мебели и старую кровать. 
- Такие деньги, Боб! Он повернулся, улыбаясь. 
- Ты ведь не сердишься, ну, погляди на меня! Ты не сердишься. Мы все постепенно заберем, в следующем году, через пять лет! Хрустальные вазы, армянский ковер, который твоя мать подарила нам в 1961 году! Пусть Солнце взрывается! 
Они посмотрели на ящики с номерами и надписями: "Качели с террасы", "Кресло-качалка с террасы", "Хрустальная люстра"... 
Я сам буду дуть на нее, чтобы звенела. Они установили на верху крыльца наружную дверь с окошками из цветного стекла, и Керри поглядела в земляничное оконце. 
- Что ты видишь? 
Он и так знал, что она видит, потому что сам смотрел через то же стекло. Марс: холодное небо согрето, высохшие моря зарделись алым пламенем, радуя душу и глаз светом неугасающей зари. Пригнувшись, глядя через стекло, он услышал собственный голос: 
- Через год город дотянется сюда. Здесь пройдет тенистая улица, у тебя будет твоя терраса, будут друзья. И тогда тебе уже не будет так сильно недоставать всего этого. Ты увидишь, как отсюда, с маленького близкого и привычного тебе клочка, все пойдет и пойдет разрастаться, и весь Марс переменится, станет близким, словно ты его знала всю жизнь. 
Он сбежал вниз по ступенькам к последнему, еще не вскрытому, обшитому мешковиной ящику. Своим перочинным ножом он вспорол мешковину. 
- Угадай! - сказал он. 
- Моя кухонная плита? Моя печь? 
- Ничего подобного. - Он очень ласково улыбался. - Спой мне песенку, - попросил он. 
- Боб, ты окончательно рехнулся. 
- Спой мне песенку, чтобы стоила всех денег, которые у нас были в банке и которых теперь нет, и черт с ними! - сказал он. 
- Я только одну знаю: "Женевьева, моя Женевьева!" 
- Спой ее, - сказал он. 
Она никак не могла заставить себя начать. Он видел, как шевелятся в попытке ее губы, но не слышал ни звука. 
Тогда он решительно рванул мешковину, сунул руку в ящик, что-то поискал в полной тишине, напевая себе под нос, дернул локтем, и вдруг в воздухе затрепетал звонкий, чистый аккорд. 
- Вот так, - сказал он. - Ну-ка, с самого начала. Все вместе! Слушайте первую ноту.