Переводчик Н. Галь
Оригинальный текст
взят www.lit.ru
Однажды в апреле две тысячи двадцать второго тяжелая дверь библиотеки оглушительно хлопнула. Грянул гром.
"Ну вот", -
подумал я.
У подножия лестницы, подняв
свирепые глаза к моему столу, в мундире Объединенного легиона (мундир теперь
сидел на нем отнюдь не так ловко, как двадцать лет назад) возник Джонатан
Барнс.
Хоть он и храбрился, но
мгновение помешкал, и я вспомнил десять тысяч речей, которые он извергал, как
фонтан, на митингах ветеранов, и несчетные парады под развернутыми знаменами,
где он гонял нас до седьмого пота, и патриотические обеды с застывшими в жиру
цыплятами под зеленым горошком - обеды, которые он поистине сам стряпал - все
мертворожденные кампании, которые затевал сей рьяный политикан.
И вот Джонатан Барнс топает
вверх по парадной лестнице и до скрипа давит на каждую ступеньку всем своим
весом, всей мощью и только что обретенной властью. Но, должно быть, эхо тяжких
шагов, отброшенное высокими сводами, ошеломило даже его самого и напомнило о
кое-каких правилах приличия, ибо, подойдя к моему столу и жарко дохнув мне в
лицо перегаром, заговорил он все же шепотом:
- Я пришел за книгами, Том.
Я небрежно повернулся,
заглянул в картотеку.
- Когда они будут готовы, мы
вас известим.
- Погоди, - сказал он. -
Постой...
- Ты хочешь забрать книги,
пожертвованные в Фонд ветеранов для раздачи в госпитале?
- Нет, нет! - крикнул он. -
Я заберу в_с_е книги.
Я посмотрел на него в упор.
- Ну, п_о_ч_т_и все, -
поправился он.
- Почти все? - Я мельком
глянул на него, наклонился и стал перебирать карточки. - В одни руки за один
раз выдается не больше десяти. Сейчас посмотрим. А, вот. Позволь, да ведь срок
твоего абонемента истек тридцать лет назад, ты его не возобновлял с тех пор,
как тебе минуло двадцать. Видишь? - Я поднял карточку и показал ему.
Барнс оперся обеими руками о
мой стол и навис над ним всей своей громадой.
- Я вижу, ты оказываешь
сопротивление! - Лицо его наливалось кровью, дыхание становилось шумным и
хриплым. - М_н_е для м_о_е_й работы никакие карточки не нужны!
Он прохрипел это так громко,
что мириады белых страниц перестали трепетать мотыльковыми крыльями под
зелеными абажурами в просторных мраморных залах. Несколько книг еле слышно
захлопнулись.
Читатели подняли головы,
обратили к нам отрешенные лица. Таково было время и самый здешний воздух, что
все смотрели глазами антилопы, молящей, чтобы вернулась тишина, ведь она
непременно возвращается, когда тигр приходит напиться к роднику и вновь уходит,
а здесь, конечно же, утоляли жажду у излюбленного родника. Я смотрел на
поднятые от книг кроткие лица и думал про все сорок лет, что я жил, работал,
даже спал здесь, среди потаенных жизней и хранимых бумажными листами безмолвных
людей, созданных воображением. Сейчас, как всегда, моя библиотека мне казалась
прохладной пещерой, а быть может - вечно-молодым и растущим лесом, где
укрываешься на час от дневного зноя и лихорадочной суеты, чтобы освежиться
телом и омыться духом при свете, смягченном зелеными, как трава, абажурами, под
шорох ветерков, возникающих, когда опять и опять листаются светлые нежные
страницы. Тогда мысли вновь становятся ясней и отчетливей, тело раскованней, и
снова находишь силы выйти в пекло действительности, в полуденный зной,
навстречу уличной сутолоке, неправдоподобной старости, неизбежной смерти. У
меня на глазах тысячи изголодавшихся еле добирались сюда в изнеможении и
уходили насытясь. Я видел, как те, кто себя потерял, вновь обретали себя. Я
знавал трезвых реалистов, которые здесь предавались мечтам, и мечтателей, что
пробуждались в этом мраморном убежище, где закладкой в каждой книге была
тишина.
- Да, - сказал я наконец. -
Но записаться заново - минутное дело. Вот, заполни новую карточку. Найди двух
надежных поручителей...
- Чтоб жечь книги, мне
поручители ни к чему! - сказал Барнс.
- Напротив, - сказал я, -
для этого тебе еще много чего нужно.
- Мои люди - вот мои
поручители. Они ждут книг на улице. Они опасны.
- Такие люди всегда опасны.
- Да нет же, болван, я про
книги. Книги - вот что опасно. Каждая дудит в свою дуду. Путаница, разнобой, ни
черта не поймешь. Сплошной треп и сопли-вопли. Нет, мы это все обстрогаем. Чтоб
все просто и ясно и никаких загогулин. Нам надо...
- Надо это обсудить, -
сказал я и прихватил под мышку томик Демосфена. - Мне пора обедать. Будь добр,
составь компанию...
Я был уже на полпути к
двери, но тут Барнс, который сперва только вытаращил глаза, вдруг вспомнил про
серебряный свисток, висевший у него на груди, ткнул его в свой слюнявый рот и
пронзительно свистнул.
Двери с улицы распахнулись
настежь. Вверх по лестнице громыхающим потоком хлынули люди в угольно-черной
форме.
Я негромко их окликнул.
Они удивленно остановились.
- Тише, - сказал я.
Барнс схватил меня за плечо.
- Ты что, сопротивляешься
закону?
- Нет, - сказал я. - Я даже
не стану спрашивать у тебя ордер на это вторжение. Я хочу только, чтобы вы
соблюдали тишину.
Услыхав грохот шагов,
читатели вскочили. Я слегка помахал рукой, Все опять уселись и уже не поднимали
глаз, зато люди, втиснутые в черную, перепачканную сажей форму, пялили на меня
глаза, словно не могли поверить моим предупреждениям. Барнс кивнул. И они
тихонько, на цыпочках двинулись по просторным залам библиотеки. С величайшей
осторожностью, всячески стараясь не шуметь, подняли оконные рамы. Неслышно
ступая, переговариваясь шепотом, снимали книги с полок и швыряли вниз, в
вечереющий двор. То и дело они злобно косились на тех, кто по-прежнему
невозмутимо перелистывал страницы, однако не пытались вырвать книги у них из рук
и лишь продолжали опустошать полки.
- Хорошо, - сказал я.
- Хорошо? - переспросил
Барнс.
- Твои люди справляются и
без тебя. Можешь позволить себе маленькую передышку.
И я вышел в сумерки таким
быстрым шагом, что Барнсу, которого распирало от незаданных вопросов,
оставалось только поспевать за мной. Мы пересекли зеленую лужайку, здесь уже
разинула жадную пасть огромная походная Адская топка - приземистая, обмазанная
смолой черная печь, из которой рвались красно-рыжие и пронзительно синие языки
огня; а из окон библиотеки неслись драгоценные стаи вольных птиц, наши дикие
голуби взмывали в безумном полете и падали наземь с перебитыми крыльями; люди
Барнса обливали их керосином, сгребали лопатами и совали в алчное жерло. Мы
прошли мимо этой разрушительной, хоть и красочной техники, и Джонатан Барнс
озадаченно заметил:
- Забавно. Такое дело,
должен бы собраться народ... А народу нет. Отчего это, по-твоему?
Я пошел прочь. Ему пришлось
догонять меня бегом.
В маленьком кафе через
дорогу мы заняли столик, и Джонатан Барнс (он и сам не мог бы объяснить, почему
злится) закричал:
- Поживей там! Меня ждет
работа!
Подошел Уолтер, хозяин, с
потрепанным меню в руках. Поглядел на меня. Я ему подмигнул.
Уолтер поглядел на Барнса.
- "Приди ко мне, о мой
любимый, с тобой все радости вкусим мы", - сказал Уолтер.
Барнс захлопал глазами:
- Что такое?
- "Зови меня
Измаилом", - сказал Уолтер.
- Для начала дай нам кофе,
Измаил, - сказал я.
Уолтер пошел и принес кофе.
- "Тигр, о тигр, светло
горящий в глубине полночной чащи!" - сказал он и преспокойно пошел прочь.
Барнс круглыми глазами
посмотрел ему вслед.
- Чего это он? Чокнутый, что
ли?
- Нет, - сказал я. - Так ты
договори, что начал в библиотеке. Объясни.
- Объяснить? - повторил
Барнс. - До чего ж вы все обожаете рассуждать. Ладно, объясню. Это грандиозный
эксперимент. Взяли город на пробу. Если удастся сжечь здесь, так удастся
повсюду. И мы не все подряд жжем, ничего подобного. Ты заметил? Мои люди
очищают только некоторые полки, некоторые отделы. Мы выпотрошим примерно сорок
девять процентов и две десятых. И потом доложим о наших успехах Высшей
правительственной комиссии...
- Великолепно, - сказал я.
Барнс уставился на меня:
- С чего это ты радуешься?
- Для всякой библиотеки
головоломная задача - где разместить книги, - сказал я. - А ты мне помог ее
решить.
- Я думал, ты...
испугаешься.
- Я весь век прожил среди
Мусорщиков.
- Как ты сказал?!
- Жечь - значит жечь. Кто
этим занимается, тот Мусорщик.
- Я Главный Блюститель
города Гринтауна, штат Иллинойс, черт подери!
Появилось новое лицо -
официант с дымящимся кофейником.
- Привет, Китс, - сказал я.
- "Пора туманов,
зрелости полей", - отозвался официант.
- Китс? - переспросил
Главный Блюститель. - Его фамилия не Китс.
- Как глупо с моей стороны,
- сказал я. - Это же греческий ресторан. Верно, Платон?
Официант налил мне еще кофе.
- "У народов всегда
находится какой-нибудь герой, которого они поднимают над собою и возводят в
великие... Таков единственный корень, из коего произрастает тиран; вначале же
он предстает как защитник".
Барнс подался вперед и
подозрительно поглядел на официанта, но тот не шелохнулся. Тогда Барнс принялся
усердно дуть на кофе.
- Я так считаю, наш план
прост, как дважды два, - сказал он.
- Я еще не встречал
математика, способного рассуждать здраво, - промолвил официант.
- К чертям! - Со стуком
Барнс отставил чашку. - Никакого покоя нет! Убирайся отсюда, пока мы не поели,
ты, как тебя - Китс, Платон, Холдридж... Ага, вспомнил! Холдридж, вот как твоя
фамилия!.. А что еще он тут болтал?
- Так, - сказал я. -
Фантазия. Просто выдумки.
- К чертям фантазию, к
дьяволу выдумки, можешь есть один, я ухожу, хватит с меня этого сумасшедшего
дома!
И он залпом допил кофе,
официант и хозяин смотрели, как он пьет, и я тоже смотрел, а напротив, через
дорогу, в чреве чудовищной топки полыхало неистовое пламя. Мы молчали, только
смотрели, и под нашими взглядами Барнс наконец застыл с чашкой в руке, по его
подбородку стекали капли кофе.
- Ну, чего вы? Почему не
подняли крик? Почему не деретесь со мной?
- А я дерусь, - сказал я и
вытащил томик Демосфена. Вырвал страницу, показал Барнсу имя автора, свернул
листок наподобие лучшей гаванской сигары, зажег, пустил струю дыма и сказал:
"Если даже человек избегнул всех других опасностей, никогда ему не
избежать всецело людей, которые не желают, чтобы жили на свете подобные
ему".
Барнс с воплем вскочил, и
вот в мгновение ока сигара выхвачена у меня изо рта и растоптана, и Главный
Блюститель уже за дверью.
Мне оставалось только
последовать за ним.
На тротуаре он столкнулся со
стариком, который собирался войти в кафе. Старик едва не упал. Я поддержал его
под руку.
- Здравствуйте, профессор
Эйнштейн, - сказал я.
- Здравствуйте, мистер
Шекспир, - отозвался он.
Барнс сбежал.
Я нашел его на лужайке подле
старинного прекрасного здания нашей библиотеки; черные люди, от которых при
каждом движении исходил керосиновый дух, все еще собирали здесь обильную жатву:
лужайку устилали подстреленные на лету книги-голуби, умирающие книги-фазаны,
щедрое осеннее золото и серебро, осыпавшееся с высоких окон. Но... их собирали
без шума. И пока длилась эта тихая, почти безмятежная пантомима, Барнс исходил
беззвучным воплем; он стиснул этот вопль зубами, зажал губами, языком, затолкал
за щеки, вбил себе поглубже в глотку, чтобы никто не услышал. Но вопль рвался
вспышками из его бешеных глаз, копился в узловатых кулаках - дадут ли наконец
разрядиться? - прорывался краской в лицо, и оно поминутно бледнело и вновь
багровело, когда он бросал свирепые взгляды то на меня, то на кафе, на
проклятого хозяина и наводящего ужас официанта, который в ответ приветливо
махнул ему рукой. Огненное идолище, урча, пожирало свою пищу и пятнало
гаснущими искрами лужайку. Барнс, не мигая, глядел прямо в это слепое
желто-красное солнце, в ненасытную утробу чудовища.
- Послушайте, вы! -
непринужденно окликнул я, и люди в черном приостановились. - По распоряжению
муниципалитета библиотека закрывается ровно в девять. Попрошу к этому времени
кончить. Мне не хотелось бы нарушать закон... Добрый вечер, мистер Линкольн.
- "Восемьдесят семь
лет..." (1) - сказал, проходя, тот, к кому я обращался.
- Линкольн? - Главный
Блюститель медленно обернулся. - Это Боумен, Чарли Боумен. Я тебя знаю, Чарли,
поди сюда! Чарли! Чак!
Но тот уже скрылся из виду;
в печи пылали все новые книги; мимо проезжали машины, порой кто-нибудь меня
окликал, и я отзывался; и звучало ли "Мистер По!", или просто
"Привет!", или какой-нибудь хмурый маленький иностранец оборачивался
к примеру, на имя "Фрейд", - всякий раз, как я весело окликал их и
они отвечали, Барнса передергивало, будто еще одна стрела глубоко вонзалась в
эту трясущуюся тушу и он медленно умирал, втайне истекая огнем и безысходной
яростью. А толпа так и не собралась, никого не привлекла необычная суматоха.
Внезапно, без всякой видимой
причины, Барнс крепко зажмурился, разинул рот, набрал побольше воздуха и
заорал:
- Стойте!
Люди в черном перестали
швырять книги из окна.
- Но ведь закрывать еще
рано, - сказал я.
- Пора закрывать! Выходите
все!
Глаза Джонатана Барнса зияли
пустотой. Зрачки стали словно бездонные ямы. Он хватал руками воздух. Судорожно
дернул ими книзу. И все оконные рамы со стуком опустились, точно нож гильотины,
только стекла зазвенели.
Черные люди в совершенном
недоумении вышли из библиотеки.
- Вот, Главный Блюститель, -
сказал я и протянул ему ключ; он не хотел брать, и я насильно сунул ключ ему и
руку. - Приходите опять завтра с утра, соблюдайте тишину и заканчивайте свое
дело.
Глаза Главного Блюстителя,
пустые, словно пробитые пулями дыры, шарили вокруг и не видели меня.
- И давно... давно это
тянется?
- Что э_т_о?
- Это... и все... и о_н_и.
Он тщетно пытался кивком
показать на кафе, на скользящие мимо автомобили, на спокойных читателей,
которые уже выходили из теплых залов библиотеки, и кивали мне на прощание, и
скрывались в холодном вечернем сумраке, все до единого - друзья. Его пустой
взгляд, взгляд слепца, незряче пронизывал меня. С трудом зашевелился окоченелый
язык:
- Может, вы все надеетесь
меня провести? Меня? Меня?!
Я не ответил.
- Почем ты знаешь, -
продолжал он, - может, я и людей стану жечь, не одни книги?
Я не ответил.
Я ушел и оставил его в
темноте.
В зале я стал принимать
последние книги у читателей, они уже расходились, ведь наступил вечер и всюду
сгустились тени; огромный механический идол изрыгал клубы дыма, огонь его
угасал в весенней траве, а Главный Блюститель стоял рядом, точно истукан из
цемента, и не замечал, как отъезжают его люди. Внезапно он вскинул кулак.
Что-то блеснуло, взлетело вверх, со звоном треснуло стекло входной двери. Барнс
повернулся и зашагал вслед за походной печью, она уже тяжело катила прочь -
приземистая черная погребальная урна, что тянула за собою длинные развевающиеся
ленты плотного черного дыма, полосы быстро тающего траурного крепа.
Я сидел и слушал.
В дальних комнатах, налитых
мягким зеленым светом, точно лесная чаща, так славно, по-осеннему шуршат листы,
пронесется еле слышный вздох, мелькнет еле уловимая усмешка, слабое движение
руки, блеснет кольцо, понимающе, по-беличьи зорко глянет чей-то глаз. Меж
наполовину опустевших полок пройдет запоздалый путник. В невозмутимой
фарфоровой белизне туалетной комнаты потекут воды к далекому тихому морю. Мои
люди, мои друзья один за другим уходят из прохладных мраморных стен, от зеленых
прогалин, в ночь - и эта ночь много лучше, чем мы могли надеяться.
В девять я вышел из библиотеки
и подобрал брошенный ключ. Со мною вышел последний читатель, старый человек;
пока я запирал дверь, он глубоко вдохнул вечернюю свежесть, посмотрел на город,
на почерневшую пятнами от погасших искр лужайку и спросил:
- Могут они прийти опять?
- Пускай приходят. Мы к
этому готовы, не так ли?
Старик взял меня за руку.
- "Тогда волк будет
жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком, и теленок и
молодой лев и вол будут вместе... " (2)
Мы спустились с крыльца.
- Добрый вечер, Исайя, -
сказал я.
- Спокойной ночи, мистер
Сократ, - сказал он.
И в темноте каждый пошел
своей дорогой.
1. Из речи А. Линкольна в
Геттисберге 19 ноября 1863 года: "Восемьдесят семь лет тому назад наши
отцы основали на этом континенте новое государство, рожденное свободным и
опирающимся на убеждение, что все люди созданы равными..."
2. Ветхий Завет, Кн. пророка
Исайи, гл. 11, ст. 6.