Переводчик Н. Галь
Оригинальный текст
взят www.lit.ru
Ну конечно,
он уезжает, ничего не поделаешь: настал срок, время истекло, и он уезжает
далеко-далеко. Чемодан уложен, башмаки начищены, волосы приглажены, старательно
вымыты уши и шея, осталось лишь спуститься по лестнице, выйти на улицу и
добраться до маленькой железнодорожной станции, где только ради него и
остановится поезд. И тогда городок Фокс-Хилл, штат Иллинойс, для него навсегда отойдет
в прошлое. И он поедет в Айову или в Канзас, а быть может, даже в Калифорнию, -
двенадцатилетний мальчик, а в чемодане у него лежит свидетельство о рождении, и
там сказано, что родился он сорок три года назад.
- Уилли! -
окликнули снизу.
- Сейчас!
Он подхватил
чемодан. В зеркале на комоде он увидел свое отражение: золото июньских
одуванчиков, румянец июльских яблок, теплая белизна полуденного молока.
Ангельски невинное, ясное лицо - такое же, как всегда, и, возможно, навсегда
таким и останется.
- Пора! -
снова окликнул женский голос.
- Иду!
Кряхтя и
улыбаясь, он потащил чемодан вниз. В гостиной ждали Анна и Стив, принаряженные,
подтянутые.
- Вот и я! -
крикнул с порога Уилли.
У Анны стало
такое лицо - вот-вот заплачет.
- О Господи,
Уилли, неужели ты и вправду от нас уедешь?
- Люди уже
начинают удивляться, - негромко сказал Уилли. - Я целых три года здесь прожил.
Но когда начинаются толки, я уж знаю - пора собираться в дорогу.
- Странно все
это, - сказала Анна. - Не пойму я никак. Нежданно-негаданно. Мы будем скучать
по тебе, Уилли.
- Я вам буду
писать каждое Рождество, честное слово. А вы не пишите, не надо.
- Мы были
рады и счастливы. - Стив выпрямился на стуле, слова давались ему с трудом. -
Такая обида, что всему этому конец. Такая обида, что тебе пришлось нам все про
себя рассказать. До смерти обидно, что нельзя тебе остаться.
- Вы славные
люди, лучше всех, у кого я жил, - сказал Уилли.
Он был
четырех футов ростом, солнечный свет лежал на его щеках, никогда не знавших
бритвы.
И тут Анна
все-таки заплакала.
- Уилли,
Уилли...
Она согнулась
в своем кресле, видно было, что она хотела бы его обнять, но больше не смеет;
она смотрела смущенная, растерянная, не зная, как теперь быть, как себя с ним
держать.
- Не так-то
легко уходить, - сказал Уилли. - Привыкаешь. И рад бы остаться. Но ничего не
получается. Один раз я попробовал остаться, когда люди уже стали подозревать
неладное. Стали говорить: мол, какой ужас! Мол, сколько лет он играл с нашими
невинными детьми, а мы и не догадывались! Мол, подумать страшно! Ну, и пришлось
мне ночью уйти из города. Не так-то это легко. Сами знаете, я вас обоих всей
душой полюбил. Отличные это были три года, спасибо вам!
Все трое
направились к двери.
- Куда ты
теперь, Уилли?
- Сам не
знаю. Куда глаза глядят. Как увижу тихий зеленый городок, там и останавливаюсь.
- Ты
когда-нибудь вернешься?
- Да, -
сказал он серьезно своим высоким мальчишеским голосом. - Лет через двадцать по
мне уже станет видно, что я не мальчик. Тогда поеду и навещу всех своих отцов и
матерей.
Они стояли на
крыльце, овеваемые прохладой летнего утра, очень не хотелось выговорить вслух
последние слова прощанья. Стив упорно глядел на листву соседнего вяза.
- А у многих
ты еще жил, Уилли? Сколько у тебя было приемных отцов и матерей?
Вопрос как
будто не рассердил и не обидел Уилли.
- Да я уже
пять раз переменил родителей - лет двадцать так путешествую, побывал в пяти
городах.
- Ладно,
жаловаться нам не на что, - сказал Стив. - Хоть три года был сын, все лучше,
чем ничего.
- Ну что ж, -
сказал Уилли, быстро поцеловал Анну, подхватил чемодан и вышел на улицу, под
деревья, под зеленые от листвы солнечные лучи, и пошел быстро, не оглядываясь,
- самый настоящий мальчишка.
Когда он
проходил мимо парка, там, на зеленой лужайке, ребята играли в бейсбол. Он
остановился в тени под дубами и стал смотреть, как белый-белый мячик высоко
взлетает в солнечных лучах, а тень его темной птицей проносится по траве, и
ребята ловят его в подставленные чашкой ладони - и так важно, так необходимо
поймать, не упустить этот стремительный кусочек лета. Они орали во все горло.
Мяч упал в траву рядом с Уилли.
Он вышел с
мячом из-под деревьев, вспоминая последние три года, уже истраченные без
остатка, и пять лет, что были перед ними, и те, что были еще раньше, и так до
той поры, когда ему и вправду было одиннадцать, двенадцать, четырнадцать, и в
ушах зазвучали голоса:
- Что-то
неладно с вашим Уилли, хозяйка?
- Миссис, а
что это ваш Уилли последнее время не растет?
- Уилли, ты
уже куришь?
Эхо голосов
замерло в ярком сиянии летнего дня. И потом - голос матери:
- Сегодня
Уилли исполняется двадцать один!
И тысяча
голосов:
- Приходи,
когда тебе исполнится пятнадцать, сынок, тогда, может, и найдется для тебя
работа.
Неподвижным
взглядом он уставился на бейсбольный мяч в дрожащей руке, словно это был не
мяч, а вся его жизнь - бесконечная лента лет скручена, свернута в тугой комок,
но опять и опять все возвращается к одному и тому же, к дню, когда ему
исполнилось двенадцать. Он услышал шаги по траве: ребята идут к нему, вот они
стали вокруг и заслонили солнце, они выросли.
- Уилли, ты
куда собрался? - кто-то пнул ногой его чемодан.
Как они
вытянулись! В последние месяцы, кажется, солнце повело рукой у них над
головами, поманило - и они тянутся к нему, вверх, точно жаркий, наполовину
расплавленный металл, точно золотая тянучка, покорная властному притяжению
небес, они растут и растут, им по тринадцать, по четырнадцать, они смотрят на
Уилли сверху вниз, они улыбаются ему, но уже чуть высокомерно. Это началось
месяца четыре назад.
- Пошли
играть, мы против вас! А кто возьмет к себе в команду Уилли?
- Ну-у, Уилли
уж очень мал, мы с малышами не играем.
И они
обгоняют его, их притягивают солнце и луна, и смена времен года, весенний ветер
и молодая листва, а ему по-прежнему двенадцать, он им больше не компания. И
новые голоса подхватывают старый, страшно знакомый, леденящий душу припев:
- Надо давать
мальчику побольше витаминов, Стив.
- У вас в
роду все такие коротышки, Анна?
И снова
холодная рука стискивает сердце, и уже знаешь, что после стольких славных лет
среди "своих" снова надо вырвать все корни.
- Уилли, ты
куда собрался?
Он тряхнул
головой. Опять он среди мальчишек, они топчутся вокруг, заслоняют солнце,
наклоняются к нему, точно великаны к фонтанчику для питья.
- Еду на
неделю погостить к родным.
- А-а.
Год назад они
были бы не так равнодушны. А сейчас только с любопытством поглядели на чемодан
да, может, чуть позавидовали - вот, мол, поедет поездом, увидит какие-то новые
места...
- Покидаемся
немножко? - предложил Уилли.
Они
согласились без особой охоты, просто чтоб уважить отъезжающего. Он поставил
чемодан и побежал; белый мячик взлетел к солнцу, устремился к ослепительно
белым фигурам в дальнем конце луга, снова ввысь и опять вдаль, жизнь приходила
и уходила, ткался незримый узор. Вперед-назад! Мистер Роберт Хенлон и миссис
Хенлон, Крик-Бенд, штат Висконсин, 1932 год, его первые приемные родители,
первый год! Вперед-назад! Генри и Элис Болц, Лаймвил, штат Айова, 1935 год!
Летит бейсбольный мяч. Смиты, Итоны, Робинсоны! 1939-й! 1945-й! Бездетная чета
- одна, другая, третья! Стучись в дверь - в одну, в другую.
- Извините,
пожалуйста. Меня зовут Уильям. Можно мне...
- Хочешь
хлеба с маслом? Входи, садись. Ты откуда, сынок?
Хлеб с
маслом, стакан холодного молока, улыбки, кивки, мирная, неторопливая беседа.
- Похоже, что
ты издалека, сынок. Может, ты откуда-нибудь сбежал?
- Нет.
- Так ты
сирота, мальчик?..
И другой
стакан молока.
- Нам всегда
так хотелось детей. И никогда не было. Кто его знает почему. Бывает же так. Что
поделаешь. Время уже позднее, сынок. Не пора ли тебе домой?
- Нету у меня
дома.
- У такого
мальчонки? Да ты ж совсем еще малыш. Мама будет беспокоиться.
- Нету у меня
никакого дома, и родных на свете никого. Может быть... можно... можно, я у вас
сегодня переночую?
- Видишь ли,
сынок, я уж и не знаю, - говорит муж. - Мы никогда не думали взять в дом...
- У нас нынче
на ужин цыпленок, - перебивает жена. - Хватит на всех, хватит и на гостя...
И летят,
сменяются годы, голоса, лица, люди, и всегда поначалу одни и те же разговоры.
Летний вечер - последний вечер, что он провел у Эмили Робинсон, вечер, когда
она открыла его секрет; она сидит в качалке, он слышит ее голос:
- Сколько я
на своем веку детишек перевидала. Смотрю на них иной раз и думаю - такая
жалость, такая обида, что все эти цветы будут срезаны, что всем этим огонькам
суждено угаснуть. Такая жалость, что этого не миновать - вот они бегают мимо,
ходят в школу, а потом вырастут, станут долговязые, безобразные, в морщинах,
поседеют, полысеют, а под конец и вовсе останутся кожа да кости, да одышка, и
все они умрут и лягут в могилу. Вот я слышу, как они смеются, и просто не
верится, неужели и они пойдут той же дорогой, что и я. А ведь не миновать! До
сих пор помню стихи Вордсворта: "Я вдруг увидел хоровод нарциссов
нежно-золотых, меж них резвился ветерок в тени дерев, у синих вод". Вот
такими мне кажутся дети, хоть они иной раз бывают жестоки, хоть я знаю, они
могут быть и дурными, и злыми, но злобы еще нет у них в лице, в глазах, и
усталости тоже нет. В них столько пылкости, жадного интереса ко всему! Наверно,
этого мне больше всего недостает во взрослых людях - девятеро из десяти уже ко
всему охладели, стали равнодушными, ни свежести, ни огня, ни жизни в них не
осталось. Каждый день я смотрю, как детвора выбегает из школы после уроков.
Будто кто бросает из дверей целые охапки цветов. Что это за чувство, Уилли?
Каково это - чувствовать себя вечно юным? Всегда оставаться новеньким,
свеженьким, как серебряная монетка последней чеканки? Ты счастлив? Легко у тебя
на душе - или ты только с виду такой?
Мяч со
свистом прорезал воздух, точно большой белесый шершень ожег ладонь. Морщась от
боли, он погладил ее другой рукой, а память знай твердила свое:
- Я
изворачивался как мог. Когда все родные умерли и оказалось, что на работу меня
никуда не берут, я пробовал наняться в цирк, но и тут меня подняли на смех.
"Сынок, - говорили мне, - ты же не лилипут, а если и лилипут, все равно с
виду ты просто мальчишка. Уж если нам брать карлика, так пускай он и лицом
будет настоящий карлик. Нет уж, сынок, не взыщи". И я пустился бродить по
свету и все думал: кто я такой? Мальчишка. И с виду мальчишка, и говорю, как
мальчишка, так лучше мне и оставаться мальчишкой. Воюй - не воюй, плачь - не
плачь, что толку! Так куда же мне податься? Какую найти работу? А потом однажды
в ресторане я увидел, как один человек показывал другому карточки своих детей.
А тот все повторял: "Эх, нету у меня детей... вот были бы у меня
детишки..." И все качал головой. А я как сидел неподалеку, с куском мяса
на вилке, так и застыл! В ту минуту я понял, чем буду заниматься до конца своих
дней. Все-таки нашлась и для меня работа. Приносить одиноким людям радость. Не
знать ни отдыха, ни срока. Вечно играть. Я понял, мне придется вечно играть.
Ну, разнесу когда-нибудь газеты, побегаю на посылках, может, газоны косилкой
подстригу. Но настоящей тяжелой работы мне не видать. Все мое дело - чтобы мать
на меня радовалась да отец мною гордился. И я повернулся к тому человеку за
стойкой, неподалеку от меня. "Прошу прощенья", - сказал я. И
улыбнулся ему...
- Но послушай,
Уилли, - сказала тогда, много лет назад, миссис Эмили. - Наверно, тебе иногда
бывает тоскливо? И, наверно, хочется... разного... что нужно взрослому
человеку?
- Я молчу и
стараюсь это побороть, - сказал Уилли. - Я только мальчишка, говорю я себе, и я
должен жить с мальчишками, читать те же книги, играть в те же игры, все
остальное отрезано раз и навсегда. Я не могу быть сразу и взрослым и ребенком.
Надо быть мальчишкой - и только. И я играю свою роль. Да, приходилось трудно.
Иной раз, бывало...
Он умолк.
- Люди, у
которых ты жил, ничего не знали?
- Нет.
Сказать им - значило бы все испортить. Я говорил им, что сбежал из дому, -
пускай проверяют, запрашивают полицию. Когда выяснялось, что меня не
разыскивают и ничего худого за мной нет, соглашался - пускай меня усыновят. Так
было лучше всего... пока никто ни о чем не догадывался. Но проходило года три,
ну, пять лет, и люди догадывались, или в город приезжал кто-нибудь, кто видел
меня раньше, или кто-нибудь из цирка меня узнавал - и кончено. Рано или поздно
всему приходил конец.
- И ты
счастлив, тебе хорошо? Приятно это - сорок лет с лишком оставаться ребенком?
- Говорят,
каждый должен зарабатывать свой хлеб. А когда делаешь других счастливыми, и сам
становишься почти счастливым. Это моя работа, и я делаю свое дело. А потом...
еще несколько лет, и я состарюсь. Тогда и жар молодости, и тоска по
недостижимому, и несбыточные мечты - все останется позади. Может быть, тогда
мне станет полегче, и я спокойно доиграю свою роль.
Он
встряхнулся, отгоняя эти мысли, в последний раз кинул мяч. И побежал к своему
чемодану. Том, Билл, Джейми, Боб, Сэм - он со всеми простился, всем пожал руки.
Они немного смутились.
- В конце
концов, ты ж не на край света уезжаешь, Уилли.
- Да, это
верно... - Он все не трогался с места.
- Ну пока,
Уилли! Через неделю увидимся!
- Пока, до
свидания!
И опять он
идет прочь со своим чемоданом и смотрит на деревья, позади остались ребята и
улица, где он жил, а когда он повернул за угол, издали донесся паровозный
гудок, и он пустился бегом.
И вот
последнее, что он увидел и услышал: белый мяч опять и опять взлетал в небо над
остроконечной крышей, взад-вперед, взад-вперед, и звенели голоса: "Раз-два
- голова, три-четыре - отрубили!" - будто птицы кричали прощально, улетая
далеко на юг.
Раннее утро,
солнце еще не взошло, пахнет туманом, предрассветным холодом, и еще пахнет
холодным железом - неприветливый запах поезда, все тело ноет от тряски, от
долгой ночи в вагоне... Он проснулся и взглянул в окно, на едва просыпающийся
городок. Зажигались огни, слышались негромкие, приглушенные голоса, в холодном
сумраке взад-вперед, взад-вперед качался, взмахивал красный сигнальный фонарь.
Стояла сонная тишина, в которой все звуки и отзвуки словно облагорожены, на
редкость ясны и отчетливы. По вагону прошел проводник, точно тень в темном
коридоре.
- Сэр, -
тихонько позвал Уилли.
Проводник
остановился.
- Какой это
город? - в темноте прошептал мальчик.
- Вэливил.
- Много тут
народу?
- Десять
тысяч жителей. А что? Разве это твоя остановка?
- Как тут
зелено... - Уилли долгим взглядом посмотрел в окно на окутанный предутренней
прохладой городок. - Как тут славно и тихо, - сказал он.
- Сынок, -
сказал ему проводник, - ты знаешь, куда едешь?
- Сюда, -
сказал Уилли и неслышно поднялся и в предутренней прохладной тишине, где пахло
железом, в темном вагоне стал быстро, деловито собирать свои пожитки.
- Смотри,
паренек, не наделай глупостей, - сказал проводник.
- Нет, сэр, -
сказал Уилли, - я глупостей не наделаю.
Он прошел по
темному коридору, проводник вынес за ним чемодан, и вот он стоит на платформе,
а вокруг светает, и редеет туман, и встает прохладное утро.
Он стоял и
смотрел снизу вверх на проводника, на черный железный поезд, над которым еще
светились последние редкие звезды. Громко, навзрыд закричал паровоз, криками
отозвались вдоль всего поезда проводники, дрогнули вагоны, и знакомый проводник
помахал рукой и улыбнулся мальчику на платформе, маленькому мальчику с большим
чемоданом, а мальчик что-то крикнул, но снова взревел паровоз и заглушил его
голос.
- Чего? - закричал
проводник и приставил ладонь к уху.
- Пожелайте
мне удачи! - крикнул Уилли.
- Желаю
удачи, сынок! - крикнул проводник, и улыбнулся, и помахал рукой. - Счастливо,
мальчик!
- Спасибо! -
сказал Уилли под грохот и гром, под свист пара и перестук колес.
Он смотрел
вслед черному поезду, пока тот не скрылся из виду. Все это время он стоял не
шевелясь. Стоял совсем тихо долгих три минуты - двенадцатилетний мальчик на
старой деревянной платформе, - и только потом наконец обернулся, и ему
открылись по-утреннему пустые улицы.
Вставало
солнце, и, чтоб согреться, он пошел быстрым шагом - и вступил в новый город.